Я не уступлю, сказала Ирма. Ни кухню, ни лечебную, ни детей.

Их мать ушла, сказала я. Их отец здесь. Их няня здесь. Их бабушка здесь. Вам в этой кухне не нужно.

Марек сделал шаг вперед. Я не видела его лица, но я услышала, как он рвано выдохнул, и его ладонь, холодная, с заусенцем на указательном пальце, легла мне на локоть. Не на запястье. На локоть. Выше кожи с руной, но не на нее.

Я не уступлю, сказал он. И его голос был ровный, без рыка, но я впервые услышала, как он звучит, когда поле держит.

Его ладонь лежала на моем локте, и я не отстранилась. Не потому что хотела, а потому что в доме стояла Ирма и каждое мое движение сейчас читалось как текст. Пальцы у него были холодные, с тем самым заусенцем, и я чувствовала, как под рубашкой у меня по коже ползет мелкий, неприятный зуд. Так пахнет его поле, когда он его не командует. Так пахнет чужое внимание, которое меня не спрашивало.

Я убрала его руку. Не скинула, не оттолкнула. Просто сняла ладонь с локтя, как снимают мокрую тряпку с посуды, которую жалко выбросить. Он отступил на полшага, и я услышала, как у него хрустнуло колено. Старая рана, зима, камень под полом.

У Ирмы дрогнула щека. Второй раз за минуту. Это я тоже запомнила.

Я не буду с тобой ссориться у лестницы, сказала я. Не сейчас. Я не хочу, чтобы дети слышали, как взрослые дерутся за их кухню.

Я не дерусь, ответила Ирма. Я говорю. У круга есть право голоса в доме, где растят альфийских волчат.

Тогда говори при детях, сказала я. Только медленно. И сначала скажи им, что ты не их мать и не будешь ею, даже если тебя привезут в родовом платье.

Она отступила. Не испугалась, нет. Просто поняла, что я не уйду в спальню и не заплачу. Я стояла у двери лечебной, ключ был у меня в кулаке, и я чувствовала, как у меня горят уши. Это от злости. Это не стыд. Я это знаю точно, потому что стыд у меня пахнет иначе, дольше и тухлее.

Марек смотрел на меня. Я не поднимала глаз, но я знала, как он смотрит, я уже выучила. Нижняя челюсть, линия скулы, то место, где у мужчин кончается терпение и начинается поле. Я подняла голову и поймала его взгляд на моих пальцах. На ключе. Он смотрел не на меня, а на ключ, и я впервые подумала, что он, может быть, тоже его боится.

Мира спустилась на три ступеньки. Лучик за ней, и его босые пятки шлепали по дереву. Мира несла мою тетрадь с записями про травы, и я увидела, что она прочитала обложку. На ней было написано моей рукой: Лучик, три ночи, мята и пустырник.

Тетя Ирма, сказала Мира. Я отдаю вам куклу. Я обещала ее тете Таис, но вам тоже обещаю. Вам копию.