Она спустилась еще на ступеньку, и Лучик потянул ее за рукав обратно. Мира посмотрела на меня, и я кивнула. Она подошла к Ирме и положила ей на ладонь тряпичную куклу с синей тряпкой и оторванной рукой. Не мою. Другую, меньше, сшитую из обрывка фартука. Ирма взяла, и у нее дрогнули пальцы. Не щека, пальцы.

Я подумала, что ей сейчас больно. Не от обиды. От того, что девятилетняя девочка впервые в жизни отдала ей что-то, и это была не любовь, а дипломатия.

Спасибо, сказала Ирма. Я сохраню.

Не надо сохранять, сказала Мира. Она для того, чтобы вы ее выбросили. Тогда всем будет видно, что вы не хотите.

Я почувствовала, как у меня дрогнул рот. Не улыбка, нет. У меня не было права улыбаться, у меня в кулаке ключ от чужой лечебной и чужой муж за спиной. Но рот дрогнул.

Ирма посмотрела на Марека. Он не смотрел на нее. Он смотрел на Лучика, и Лучик смотрел на него, и впервые за все время в доме я увидела, как они оба молчат одинаково. Не как отец с сыном. Как двое, которым нечего делить.

Я поднялась по лестнице. Я не знала, зачем я это делаю, но я знала, что если я сейчас останусь внизу, меня спросят про запах, и я отвечу честно, и честный ответ сейчас ничего не стоил. На верхней ступеньке я обернулась.

Марек стоял у двери лечебной. Не внутри. Снаружи. Спиной к Ирме. Лицом ко мне. Его защитное поле стояло ровно, без рыка, и я впервые увидела, как оно выглядит, когда не командует. Оно выглядело как воздух.

Я не пущу тебя туда, сказала я. Я заварю пустырник и принесу.

Я подожду, сказал он.

Я пошла в детскую. Лучик уже лежал, и Мира сидела рядом, и обе мои тетради были у нее на коленях. Я зажгла свечу, достала с полки банку с подписью Лучик и насыпала в медный чайник. Пока вода грелась, я перечитала запись Лины про три ночи без сна. У меня в кармане лежала жестяная коробочка без надписи, и я знала, что я ее не открою сегодня. Я знала, что я открою ее завтра, когда у меня будут чистые руки и чистая совесть.

За дверью послышались шаги Марека. Он не вошел. Он сел на пол в коридоре, и я слышала, как он прислонился спиной к стене. Я подошла к двери, приоткрыла на ладонь и сказала в щель:

Не спи на полу. У тебя колено.

Я знаю, ответил он. Я буду здесь до утра.

Я закрыла дверь.

Я залила кипяток в медный чайник и оставила настой под крышкой на десять минут, как было записано у Лины. Мяту и пустырник она мерила не щепоткой, а ладонью, ровно столько, сколько ложилось в ложбинку между большим и указательным пальцем. Я так и сыпала, привычно, будто десять лет стояла у этой полки. Может, так и было, если считать чужие руки своими.