Но всё это было лишь прелюдией, декорацией к главному действу. Над всем пространством доминировала четвёртая стена, противоположная входу — величественный фасад главного зала. Его высота на полтора этажа превосходила крылья здания, устремляясь ввысь, словно вызов небесам. Стена была расчерчена могучими арками, в которые были встроены двойные колонны, придавая ей монументальность и мощь.

Широкая лестница из гранитных плит, между которыми виднелись вставки из грубого строительного кирпича, словно заплатки на старом одеяле, вела в полумрак высокого зала. Оттуда доносился ровный, многоголосый гул, сдержанный, бормочущий рокот десятков голосов, перемежаемый резкими, отрывистыми командами, словно удары молота. Там кипела жизнь и работа легиона, его невидимое сердце билось в этом древнем пространстве.

Марк не повёл нас наверх. Вместо этого он свернул под аркаду правого крыла. Здесь, в помещениях, что в древности служили канцеляриями и хранилищами, теперь, судя по всему, располагался мозг легиона — архив и штабная служба. Дверь была низкой, дубовой, окованной железными полосами и укреплённой стальными уголками по углам. Марк постучал костяшками пальцев по металлу — сухой, короткий звук и, не дожидаясь ответа, толкнул массивную створку.

Комната была длинной и узкой, похожей на келью архивариуса или кабинет следователя. Воздух пах старым камнем, воском, пылью пергамента и едва уловимым запахом машинного масла. Вдоль стен стояли грубые деревянные стеллажи, доверху заставленные книгами в кожаных переплётах, свитками в деревянных футлярах, а также аккуратными стопками папок-скоросшивателей.

Под высоким, узким окном, забранным не стеклом, а мутной желтоватой слюдой, за грубым столом сидел писарь. Остро отточенным стилусом из блестящего металла он что-то вносил в толстый гроссбух, выглядевший так, словно был позаимствован у Шарля Перро.

В глубине комнаты, у противоположной стены, стоял человек, к которому нас вели. Судя по всему, это был префект — или, возможно, легат, но это мы скоро выясним. Он стоял спиной к нам и внимательно рассматривал огромную карту, натянутую на деревянную раму. Карта была выделана из цельной бычьей шкуры, с заметными шрамами и проплешинами. На ней была изображена Степь, усеянная различными значками и надписями: латинскими словами, стрелками, условными обозначениями лагерей и крепостей, а также странными пиктограммами, вероятно, указывавшими места появления осколков и другие важные точки.

Человек медленно обернулся. Его движение было плавным и размеренным, словно горный обвал — необратимое и неизбежное. Его взгляд, холодный и пепельно-серый, как выгоревший на солнце лед, скользнул по Краузе, затем задержался на мне, будто проверяя, не занёс ли я с собой пыль чуждого мира в это священное для легиона место. Наконец, он уставился прямо перед собой, ожидая, что мы первыми нарушим тишину. На нём была не блестящая лорика, а простая, потёртая, но безупречно чистая туника. На поясе висела кобура с тяжёлым пистолетом, почти точная копия моего.