Квестор оказался полной противоположностью префекту — толстый, лысеющий человек в грязной тунике, с вечно потными руками и глазами немного навыкате. Он сидел в узкой комнате, заваленной свитками и толстыми книгами.

Торг был коротким. Марк стоял рядом, наблюдая, но не вмешиваясь. Краузе через нас с Яном продиктовал список: консервы, медикаменты, инструменты, несколько ящиков с патронами другого калибра, не того, что в договоре. Квестор кивал, записывал что-то на листах бумаги, то на одном, то на другом.

Я поймал себя на мысли, что этот человек вызывает у меня странное чувство. Он был здесь своим. Прижился. Научился выживать не мечом, а мерой и весом. Может быть, такие и нужны, чтобы легион стоял вечно.

Когда мы вышли, солнце уже склонялось к закату, заливая каменные стены тёплым, тёмно-золотым светом. Лагерь жил своей вечерней жизнью, гудя, словно встревоженный улей. Где-то вдали перекликались часовые. Воздух был пропитан запахами дыма, сытной похлёбки и конского навоза.

Нам выделили место для ночлега в пустующей казарме: нары с соломенными тюфяками и тяжёлое шерстяное одеяло. Краузе расставил своих часовых, римляне не возражали, выставив и своих.

Перед сном я вышел во двор. За стенами лагеря ветер нараспев пел в степи. Небо было непривычным, с сине-зелёной луной, напоминающей гнилой зуб. Я достал портсигар, закурил и просто стоял, вслушиваясь в тишину, которую лишь изредка нарушал далёкий, едва уловимый лязг металла — кузница легиона работала даже ночью.

— Не спится?

Я обернулся. Марк стоял в тени колонны, прислонившись к камню. Без шлема, без плаща — просто человек в тунике, с усталым лицом и пистолетом на поясе.

Помолчав, он спросил:

— Ты говоришь как-то необычно. Будто учил язык по книгам, которые никто не открывал тысячу лет.

— Так и есть, — ответив ему, я задумался. А через несколько затяжек, продолжил, словно говорил сам собой:

— Язык… он меняется. Как песок под ветром. А книги… они хранят прошлое. И иногда, когда ты слишком долго смотришь в прошлое, настоящее начинает казаться чужим.

Он кивнул и присел на корточки, закурив папиросу из какой-то яркой, цветной пачки. Некоторое время я смотрел на легионера, курящего папиросу, созданную через сотни лет после его рождения, затем присел рядом. Мы оба были здесь чужими, пришедшими из разных времен. Оба были пришельцами, затерянными между эпохами.

Докурив, Марк встал.

— Пойдем, — сказал он. — Ночь долгая. А завтра нас ждет новый день. И новые испытания.

Мы пошли обратно к казарме, шаги наши глухо отдавались в ночной тишине. Внутри было темно и пахло соломой. Я забрался на нары, укрылся шерстяным одеялом, и, перебирая события дня, провалился в глубокий сон.