Новый костёр, в котором горели тела, был меньшим, убогим братом того адского пламени, что поглотило самолёт. Он чадил густым, чёрным, жирным дымом, который не устремлялся в небо, а стелился по земле цепко и подло, словно не желая отпускать истлевающие души. Этот смрад, сладковатый и с оттенком горелых волос, уже практически не доносился до меня, но я слишком хорошо представлял, чем он должен пахнуть.

Возвращение в форт было молчаливым и усталым. Азарт схлынул, оставив после себя лишь свинцовую усталость и едкий привкус гари в горле. Грузовики, теперь тяжело нагруженные добычей и людьми, с глухим рёвом вползли в раскрытые ворота и замерли на плацу. Последовали отрывистые команды Вебера, и механизм форта заработал снова. На этот раз на разгрузку, которой занялась другая рота.

Первым делом мы сдали оружие в оружейной комнате. Я аккуратно поставил свою Stgw-90 в стойку, со странным чувством отпуская ту вещь, что только что была продолжением моих рук и залогом выживания.

Вебер что-то пролаял по-немецки и я в унисон со своими товарищами рявкнул: — «Яволь». А Ян уже вполголоса перевел:

— Сейчас — отдых. Ужин, санобработка, сон. Всем ясно?

Мы с Яном в первом приближении смыли с рук и лиц грязь с копотью. Затем в компании новых боевых соратников побрели в столовую. Еда, всё та же самая густая похлёбка, на этот раз не вызывала никаких эмоций, кроме потребности заткнуть утробно бурчавший желудок. Мы ели молча, уставившись в стол. Разговоры вокруг были редкими и приглушёнными. Смеха не было слышно вовсе.

После ужина выдалась долгожданная возможность смыть с себя копоть, дым и запах смерти. Мы снова потянулись в баню, но на этот раз в компании еще с несколькими десятками людей. Ян достал из кармана слюдяной полупрозрачный прямоугольник, которым мы в три руки закрыли от воды мою свежую повязку. Быстро помывшись, мы в последних рядах вернулись в казарму.

Приглушённый свет, тихие голоса, скрип коек. Воздух был густым от остатков запаха дегтярного мыла, кожи и оружейного масла. Я скинул сапоги и почти рухнул на свою койку. Тело ныло, мышцы гудели от напряжения, но разум наоборот, был неестественно ясен.

Я лежал на спине, уставившись в тёмный прямоугольник койки сверху. И события прошедшего дня понеслись перед внутренним взором, как кадры синематографа: адское зарево в степи, искорки, пробегающие по руке, свет софита, выхватывающий ослепительно-белого зверя, хаотичные вспышки выстрелов.

Я повернулся на бок, пытаясь прогнать навязчивые мысли. Рядом, на соседней койке ворочался Ян.

— Спишь? — тихо спросил я.