Выбравшись из машины, мы подошли ближе.

— Синяя у них кровь, — тихо, почти для себя проронил Ян, всматриваясь в разрушения. — Медь вместо железа, говорят. И что-то я тела не вижу… — Он медленно провёл пальцем по краю пробоины, ощупывая неестественно гладкие, словно оплавленные края металла. — Либо убрёл куда, либо…

И словно вторя его словам, с вершины холма раздался голос Ганса, куда он уже успел взобраться.

— Kommt her, Kameraden!

Ян привычно перевёл уже на ходу:

— Ганс зовёт. «Идите сюда, товарищи».

Поднимаясь по осыпающемуся склону, я мысленно готовился к новому чуду или ужасу. Еще одному серебристому кокону, торчащему из земли, или, быть может, целому кладбищу иномирных машин. Разум, уже приученный к фантасмагории этого места, лихорадочно перебирал самые невероятные варианты.

Но реальность, как это часто бывает, оказалась до жестокости прозаичной.

Внизу, у подножия склона, лежало нечто, что когда-то было живым существом. Оно было высоким, под два метра, с мощным атлетическим телосложением. Но на этом всякая схожесть с человеком заканчивалась. Его кожа, там, где её не разорвали когти, имела странный переливчатый оливково-золотистый оттенок, напоминающий кожу ящерицы. Голова была лишена волос, а череп украшали причудливые кожистые наросты, похожие на щупальца спрута. Черты лица, искажённые предсмертной агонией, были одновременно и знакомыми, и глубоко чужими: слишком высокие скулы, отсутствие носа в человеческом понимании, лишь две щелевидные ноздри и широкий безгубый разрез рта.

Но больше всего поражали раны. Существо было буквально растерзано. Грудь и живот были вскрыты одним страшным ударом, обнажая рёбра не белого, а тёмного, почти чёрного цвета и внутренности, залитые густой засохшей жидкостью цвета медного купороса. От тела исходил тяжёлый сладковато-металлический запах, как на бойне, но с примесью чего-то химического и чужого.

Ян, стоявший рядом, свистнул сквозь зубы.

— А вот и наш пилот, — тихо произнёс он. — Красавец, не правда ли? Говорят, их расу зовут… Да кто их знает, как зовут. Мы зовем их Кальмароголовыми. Видишь эти шрамы? — Ян указал на старые аккуратные линии на плече и предплечье существа. — Как будто все они себе шрамы наносят в этом, как его… — Ян пару раз щелкнул пальцами, пытаясь вспомнить слово.

— Обряд инициации, — подсказал я, когда в памяти сами собой всплыли обрывки романов Луи Буссенара, где дикари зачастую шрамами отмечали переход юнца в зрелость. Но встретить такие же дикарские ритуалы у цивилизации, которая, судя по её машине, опережает земную на столетия, если не тысячелетия, казалось чудовищным абсурдом. Какая ирония — скользить между звёздами и при этом резать собственную плоть, словно папуас с Новой Гвинеи.