Брайан откашливается у меня за спиной, и я поворачиваю голову в его сторону.

— Кажется, она выскользнула через солнечную комнату, — говорит он. — Садовник считает, что она может быть в садах.

— Тогда почему он не ищет? — спрашиваю я.

— Он говорит, что искал, — отвечает Брайан.

— «Искал» — в прошедшем времени. — Я в раздражении качаю головой. — Я хочу, чтобы все активно искали, пока она не будет найдена.

— Да, сэр, — тихо отзывается Брайан.

Я слышу, как он уходит так же тихо, как и появился, чтобы проследить за тем, чтобы немногочисленный оставленный мной персонал приносил пользу.

Мне плевать на все остальные их обязанности. Своевременный ужин сейчас не имеет значения. Стрижка кустов сейчас не имеет значения. Единственное, что имеет значение, — это Адриенна. А она мастерски умеет прятаться.

Я прохожу через столовую в солнечную комнату, осматривая пол в поисках любых её следов. В комнате я сразу вижу, что вещи лежат не на своих местах. Пуфик сдвинут на дюйм. На импортной мексиканской плитке виднеется легкая царапина. Французские двери закрыты, но я замечаю отметины на латунном замке левой створки. Я подхожу к двери и присаживаюсь перед ней на корточки. Я провожу пальцем по выбоинам на металле. Разумеется, она вскрыла замок.

— Хитрая маленькая пизда, — шепчу я, чувствуя, как во мне вспыхивает нечто сродни гордости, определенно приправленное возбуждением. Моя Адриенна умна и изворотлива. Она отказывается ломаться или сдаваться, несмотря ни на что. Даже когда я делаю ей больно и пытаюсь её сломать, она борется с этим. Даже когда я запираю её, она отказывается быть под моим каблуком. Это бесит и беспокоит, но это также и вызов. Мне хочется притягивать её всё ближе и ближе каждый раз, когда она мне сопротивляется. Но эта игра, в которую мы играем, становится всё более опасной. И всё более утомительной.

Я встаю и открываю дверь. Я смотрю на сады перед собой, на лабиринт из живой изгороди и любимый яблоневый сад моей бабушки вдалеке. Бодрящий воздух пахнет свежестью, но облака серые и молочные. У нас осталось не так много времени до наступления ночи. Я слышу голоса, зовущие её по имени. Они разносятся ветром. Разумеется, она им не ответит. Неважно, насколько ей будет холодно, грязно, голодно или жаждо, она им не ответит. Она предпочтет умереть в грязи, чем закончить этот свой глупый маленький бунт.

Но я всё равно одержу победу.

Когда небо темнеет до черноты, начинается дождь. Он начинается с легкой мороси и превращается в крупные капли, шлепающие по крыше и земле. Мы объезжаем территорию на гольф-каре садовника, пока не промокаем до нитки. Мы проверяем сады, теннисные корты и английский сад. Медсестры проверяют дом. Они заглядывают в каждый шкаф, под каждую кровать. В глубине души я уже знаю, что её нет в доме, но они всё равно проверяют. Часы идут, а мой взгляд все время возвращается к лабиринту из живой изгороди. Посаженный моим прадедом и спроектированный тем же архитектором, который работал над садами в Кенсингтонском дворце, он является одной из гордостей Локвуда. Это место, где я в юности проводил бесчисленные часы, играя с солдатиками и пытаясь превзойти самого себя в шахматных партиях раз за разом. Я заботился о его поддержании из года в год, потому что это такая же неотъемлемая часть ландшафта, как и река Гудзон. Это единственное место, которое осталось проверить.