Я слишком долго задерживаюсь в этой убогой комнате. К тому времени, как я заканчиваю собирать ее вещи и спускаюсь к своим людям, солнце уже низко над горизонтом.

Мы работаем, пока солнце не садится, а воздух не становится прохладным. Мы сворачиваемся и едем в наш пятизвездочный отель в хорошем районе города. В вестибюле играет музыка, почти так, будто война не готова вот-вот разразиться. Я принимаю душ и смываю со своей кожи вонь от перелета и места взрыва, а затем всю ночь ворочаюсь в своей мягкой постели. Утром мы встаем и начинаем все сначала.

Но этот день отличается от других.

Прежде чем мы успеваем начать снова бесконечно просеивать сотни крошечных кусочков, которые когда-то были людьми, одному из моих парней звонят. Американку привезли в небольшую больницу на окраине города с массивной кровопотерей и внешними травмами в день взрыва. Она жива, но едва-едва, говорят они. Они слышали, что группа богатых американцев кого-то ищет. За правильную цену они скажут нам название больницы. Я знаю, что это может быть мошенничеством. Я знаю, что это может быть чушью. Но я не сомневаюсь. Мы с Брайаном и двое других парней едем по сбивчивым указаниям, пока не находим больницу. Я почти шокирован, когда персонал подтверждает, что американку привезли сюда после взрыва. Я иду за врачами и медсестрами через ряды коек, мои люди следуют за мной. Когда они наконец останавливаются у единственной металлической кровати в конце палаты, мне с трудом удается сохранить самообладание, пока они расходятся и позволяют мне увидеть женщину на койке.

От нее у меня захватывает дух.

Ее лицо усеяно порезами и покрыто засохшей кровью, но ее красота нетронута. Она бледна, и ее кожа имеет серый оттенок из-за потери крови. Губы пересохли и потрескались. Черные волосы прилипли ко лбу от пота. Глаза впавшие и закрыты. Она под седативными препаратами, поэтому не знает, что я здесь. Вероятно, она понятия не имеет, в каком затруднительном положении находится. Я обхожу кровать сбоку и накрываю ее руку своей. Ее костяшки исцарапаны, под ногтями кровь. Но по крайней мере у нее все еще есть обе руки и все пальцы.

— Это она, — говорю я врачу и киваю Брайану. Он знает, что нужно сделать всё необходимое. Заплатить им, подписать всё, что он должен подписать. Я немедленно забираю Адриенну из этой больницы, и мы будем в самолете меньше, чем через час. Она летит домой со мной, обратно в Нью-Йорк, где она и должна была быть с самого начала.

К сожалению, она возвращается домой не такой, какой уезжала.

Я откидываю простыню с ее нижней половины, как будто срываю пластырь. Медсестра у кровати опускает глаза, но я не отвожу взгляд. Я хочу видеть, что они с ней сделали. На это тяжело смотреть, но я смотрю, хотя и истощен, и мне трудно сохранять самообладание. Это новая реальность, говорю я себе. Глядя на нее сверху вниз, я подавляю все свои эмоции и загоняю их подальше, пока не перестаю что-либо чувствовать. Я не чувствую жалости. Я не чувствую грусти. Я оцепенел. Ее жизнь в моих руках, и я не отношусь к этому легкомысленно. На самом деле, это единственное, в чем я уверен, стоя в этой чужой больничной палате и видя всю ее кровь и всю ее боль.