Локвуд весь мой, так же как и она. Каждый камень, каждый кирпич, каждый квадратный дюйм принадлежит мне. Меня успокаивает напоминание об этом, как будто я наконец-то могу расслабиться, подъезжая к надвигающейся громаде дома. Массивный каменный фонтан на подъездной дорожке булькает и бьет струями, когда я выхожу из машины. Надо мной на ясном ночном небе уже видны звезды. Я поднимаюсь по ступеням к парадному входу, с облегчением вздыхая, когда переступаю порог. Я и не понимал, насколько был напряжен. Сколько я себя помню, моя кожа была натянута на костях, а мышцы были сжаты в тугой комок. Мне нужна разрядка. Отчаянно.

Жестоко.

Прошло три недели с тех пор, как Адриенна находится в Локвуде, и никто не знает, что она здесь. Ни моя жена. Ни Джессика Стоктон-Хамина. Никто, кроме Брайана и персонала, который я нанял, чтобы заботиться о ней. В первые пару дней я привез врача с Западного побережья, но с тех пор ее состояние стабильно. Судя по тому, что говорят мне медсестры, она идет на поправку. Я не видел ее с тех первых, наполненных болью дней, и предвкушение сжигает меня изнутри.

Я распахиваю дверь и тут же слышу ее крики, эхом разносящиеся по дому. Я улыбаюсь, услышав резкий звон бьющегося стекла. Кажется, крылья моей маленькой сломанной птички прекрасно заживают. Я иду через фойе и поднимаюсь по массивной лестнице к ее комнате. В доме, как всегда, полно теней. Панели из красного дерева, покрывающие стены, впитывают свет хрустальных люстр, как губка. Я иду по коридорам, мимо написанных маслом портретов давно умерших родственников, к комнате, которую я ей отвел. Это большая гостевая спальня в левом крыле дома, примыкающая к старому кабинету моего отца и библиотеке.

Чем ближе я подхожу, тем громче становятся крики. Дверь открыта, и я останавливаюсь на пороге, осматривая представшую передо мной сцену. Три украинские медсестры, которых я нанял, стоят вокруг кровати, выдавая шквал фраз на своем родном языке, пока пытаются усмирить Адриенну. Я вижу, как она вырывается, ее плоть такая же бледная, как и белые простыни, на которых она мечется. Ее черные волосы волочатся по подушке, пока она мотает головой из стороны в сторону. В конце концов ее крики переходят в низкое, животное хрюканье, когда она выбивается из сил.

Мой взгляд притягивает серебряный поднос на полу. Ее ужин разбросан по бесценному персидскому ковру, а пролитая еда уже въелась в сотканную вручную шерсть.

— Что здесь происходит? — спокойно спрашиваю я, и медсестры поворачиваются ко мне. Две женщины помоложе бледнеют, а старшая, главная, сужает глаза и раздувает ноздри от разочарования, словно упрямая лошадь.