Секс.

Грубый и первобытный.

Ошеломляющий, дурманящий секс.

Вот что мне это напоминает. Это пиздец, но я не могу перестать об этом думать.

Он потирает мою челюсть большим пальцем, пока боль стихает до терпимого уровня. Затем он берет меня за подбородок и заставляет посмотреть на него.

— Ты помнишь, что с тобой случилось? — спрашивает он. Я не могу не смотреть на его рот, когда он говорит. Его нижняя губа толще верхней и не такая жестокая. Она выглядит почти мягкой. Почти. Я качаю головой «нет», надеясь, что наконец-то получу хоть какие-то ответы.

— Что последнее ты помнишь? — Я смотрю на него, не желая говорить, что именно я помню последним. Музей, конечно. Гала-вечер Джессики. Я помню холодный, твердый пол. Его грубые руки. Его губы на моих. То, как он причинил мне боль, в более чем одном смысле, но также заставил меня чувствовать себя хорошо. Достаточно хорошо, чтобы заставить меня стонать и бесстыдно умолять. — Ты помнишь кафе? — спрашивает он, и я хмурюсь в замешательстве. Он тихо цокает языком и качает головой, словно я ребенок, которого он должен отругать. — В кафе была бомба,ma petite. Они сказали, что ты погибла.

— О, — говорю я, потому что не могу придумать, что еще сказать. Кажется, он говорит правду, несмотря на то, что он прирожденный лжец.

— Ты помнишь, как я пришел к тебе в больницу в Стамбуле? — спрашивает он с бесстрастным лицом. — Ты была полумертва. Вся в крови. Такая маленькая в той белой металлической кровати. Я не мог оставить тебя там, Адриенна. Поэтому я привез тебя обратно.

— Почему? — спрашиваю я едва слышным голосом. — Какое тебе дело, буду ли я жить или умру? — Он на секунду прищуривает глаза, и если бы я не была так близко, я могла бы пропустить легкую заминку в его дыхании.

— Вот в чем вопрос, — говорит он, а затем проводит языком по нижней губе. Мой взгляд цепляется за это легкое движение. Без лишних слов он наклоняется и берет с подноса миску и ложку. Его руки обвивают меня, а я слишком слаба, чтобы оторвать голову от его груди. Он окунает ложку в бульон и подносит ее к моим губам, словно я ребенок, который не может есть сам. — Ешь, Адриенна, — говорит он, его голос вибрирует в груди и отдается в моей щеке. Я дергаюсь, проливая горячую жидкость на переднюю часть его ослепительно белой рубашки. Он фыркает невеселым смехом, затем подносит к моим губам еще одну полную ложку. Запах бульона опьяняет, и я непроизвольно открываю рот. Я стону от удовольствия, когда ароматный бульон обволакивает мой язык.

Я слаба. Уже во второй раз с начала этой войны я позволяю ему победить.