Но это не будет нашей последней битвой.

Остаток бульона он скармливает мне в молчании. С каждой ложкой я чувствую себя всё лучше и лучше. В животе тепло и тихо, впервые за несколько дней. Даже ногам становится лучше, если такое возможно. Когда миска пустеет, он возвращает ее на поднос, а затем кормит меня приготовленной на пару морковью. На этот раз он делает это пальцами. Я не пытаюсь сопротивляться. Я начисто слизываю еду с его пальцев каждый раз, когда он подносит кусочек к моим губам. Его пальцы длинные и изящные, и есть что-то странно эротичное в том, чтобы видеть их испачканными в еде. Сказать по правде, в этом мужчине эротично всё. Секс просто сочится из его пор, он ничего не может с этим поделать.

— Может быть, завтра они принесут десерт, — говорит он, вытирая руки тканевой салфеткой.

— Шоколадный торт, — ляпаю я не подумав. Он поднимает бровь, но ничего не отвечает.

Он осторожно снимает меня со своих колен, но я всё равно морщусь от боли в ногах. Впрочем, я действительно чувствую себя лучше. Отсутствие голода притупило боль. Я откидываюсь обратно на мягкие пуховые подушки, пока он ставит посуду обратно на поднос. Он ставит пустую посуду точно так же, как нашел ее, аккуратно расставляя всё на подносе. Я наблюдаю за ним, и во мне поднимается желание перевернуть этот поднос. Если бы моя рука была достаточно сильной, я бы, возможно, так и сделала.

Я хочу увидеть, как его упорядоченная жизнь рушится. Я хочу увидеть, как рухнет его контроль. Я хочу увидеть настоящего Дориана, того Дориана, которого я впервые встретила у стены рядом с домом моего отца. Того Дориана, который схватил меня и прижался лицом к моей шее так, словно не мог насытиться. Того Дориана, который побежал за мной по высокой траве. Я знаю, что настоящий Дориан сидит там, под этой доводящей до бешенства невозмутимой и спокойной поверхностью, и рвется наружу.

Он поворачивается ко мне, и на этот раз я не утруждаю себя тем, чтобы прикрывать то, что осталось от моих ног. Я хочу увидеть его реакцию на тот ужас, в который превратилось мое тело. Я хочу увидеть жалость, отвращение или грусть. Что угодно. Но он не дает мне ничего. Его голубые глаза остаются холодными. Его осанка по-прежнему расслабленная, но контролируемая. На его дорогой белой рубашке коричневое пятно от бульона, и это зрелище доставляет мне удовольствие.

— Разве я не отвратительна? — спрашиваю я. — Разве я не вызываю у тебя отвращение?

— Ты воняешь, — говорит он, как будто это отвечает на мой вопрос.

— Когда ты впервые увидел меня в больнице, что ты подумал? Ты подумал, что я похожа на трехногую собаку, которую ты не можешь заставить себя усыпить? Ты почувствовал ко мне жалость? Ты вообще что-нибудь почувствовал?