И кто-то — там, в штабе армии, чьего имени я не знал, — прочитал. Сказал одно слово. Маленькое. Почти незаметное. Но я знал, как такие слова работают.
Снаружи поднялся ветер — осенний, сырой. Сентябрь заканчивался. Октябрь был в двух неделях.
Завтра скажу Рудакову про маршруты. Надо провести людей хотя бы по части маршрута. Чтобы запомнили. Чтобы в темноте, в панике, когда не будет времени думать — тело шло само.
Огурцов рядом во сне пробормотал что-то — неразборчивое. Я прислушался — наверное, корова. Маруська. У него половина снов про корову, треть про мать, остальное — не разобрать. Как-то рассказывал — про Марусю-девку тоже снится, но реже.
Где-то за рекой ухнул филин. Раз. Второй. Тишина.
Последняя строчка Капустина: «Воюй, Ларин. Я слышал о тебе.»
Слышал — значит, разговоры идут. Разговоры идут — значит, имя звучит. Имя звучит — значит, существует там, где принимаются решения.
Иногда этого достаточно.
Я закрыл глаза. Мысли не уходили сразу. Кружили. Письмо. Записка. Шесть голосов. Октябрь. Три маршрута. Колька. Сёма. Капустин.
Потом тишина.
Сон пришёл без предупреждения, как он приходит к смертельно уставшим людям.
От автора: если вам нравится книга, пожалуйста, добавьтесь в друзья, буду очень благодарен. Спасибо!
Глава 20
Рудаков вызвал меня шестого октября. Я знал, зачем, ещё до того, как вошёл в блиндаж. Знал потому, что накануне вечером слышал, как Воронов говорил с кем-то по рации — негромко, но я разбирал слова. Про фланги. Про прорыв. Про то, что связи с соседней дивизией нет уже сутки.
Сутки без связи — это не техника. Это значит, что соседней дивизии либо нет, либо она не там, где была.
Я вошёл. Рудаков сидел над картой. Воронов у стены — карандаш в руке, но не писал. Просто держал.
— Садись.
Я сел.
— Немцы прорвали фронт. Два направления: севернее и южнее нас. Если соединятся — мы в кольце.
— Когда?
— Воронов считает — сутки, может двое.
— Сутки, — сказал Воронов. — Скорее всего.
Я смотрел на карту. Видел то же, что они — и видел больше. Контуры того, что произойдёт: операция «Тайфун», немецкие клинья, кольцо, которое замкнётся быстро и жёстко.
— Где сейчас линия прорыва?
Воронов показал карандашом. Севернее нас прорыв был глубже, чем казалось. Гораздо глубже.
— Это не сутки.
— Что? — переспросил Рудаков.
— Если они идут с той скоростью, которую я видел на шоссе — не сутки. Меньше.
— Откуда знаешь скорость?
— Рейд, товарищ майор. Я лежал у шоссе час. Считал.
— И сколько?
— Темп быстрого наступления, без пауз. Часов десять-пятнадцать до смыкания. Может, восемь.
Тишина.
— Значит, уходим сейчас, — сказал я.