Четыре месяца.
Впереди ещё много. Зима, Москва, контрнаступление. Потом сорок второй — самый чёрный год. Харьков, Крым, Сталинград.
Но Колька дойдёт.
Я решил — не как предсказание, как намерение. Постараюсь.
Утром мы выходили из Глушково. Бабушка с курицей вышла на крыльцо, постояла. Я махнул ей. Она махнула в ответ — не двумя руками, как машут провожающие, а одной, коротко, как пастух машет уходящему стаду.
Рудаков шёл рядом со мной — впервые за долгое время.
— Ларин.
— Я.
— Я написал ещё один документ. Вчера вечером.
— Знаю. Воронов говорил.
— Воронов у тебя тоже глазастый.
— Все глазастые. Маленький отряд.
Усмехнулся.
— Там про выход. Как ты готовил маршруты. Как принял решение. Как работал с Фоминым. — Помолчал. — И про то, что без тебя мы были бы в кольце.
— Преувеличение.
— Точная оценка. Я умею оценивать точно.
— Знаю.
— Документ пойдёт в штаб армии. Как только выйдем.
— Хорошо.
— Не хорошо. Правильно. Разница та же, что ты объяснял Фомину.
— Вы слышали тот разговор.
— Слышал. Я всегда слышу. Не всегда говорю.
Шли молча несколько минут. Лес был осенний — листья почти облетели, деревья голые, сквозные. Небо серое, низкое. Под ногами мёрзлая трава, хрустела тихо.
— Ларин.
— Я.
— После войны — что ты будешь делать?
Я думал.
— Не знаю.
— Думаешь об этом?
— Думаю.
— И?
— И не знаю. Слишком много переменных.
— Переменных много у всех. У некоторых меньше. Ты из тех, у кого меньше.
— Почему?
— Потому что ты знаешь, что делаешь. Кто знает — находит место.
— Это оптимистично.
— Это реалистично.
Колонна уходила в лес, растягивалась по тропе. Четыреста девятнадцать человек — живые, усталые, холодные. Идущие на восток.
Я шёл первым.
Глава 22
Можайск встретил нас дымом и движением.
Не тем дымом, что бывает от пожаров — живым, рабочим: трубы, полевые кухни, выхлоп машин. Город держался. По улицам шли люди в форме — много, в разных направлениях, с озабоченными лицами людей, у которых есть задачи. Это разительно отличалось от того, что мы видели последние пять месяцев: лесов, немецких тылов, отрезанных групп.
Здесь была армия.
Рудаков вёл нас к штабу сто десятой стрелковой дивизии — адрес ему дали на въезде в город, у контрольно-пропускного пункта. Часовые смотрели на нашу колонну с тем особым выражением, которое бывает у людей, видящих кое-что неожиданное: четыреста с лишним человек, грязные, небритые, с разношёрстным оружием и немецкими трофеями на плечах — но в строю, с оружием, без паники.
— Откуда? — спросил старший на КПП.
— Из-под Ярцево, — сказал Рудаков.
— Это под Вязьмой?
— Рядом.
Старший посмотрел на колонну ещё раз.