Я вошёл, представился.

Он смотрел на меня секунду. Потом сказал:

— Садись.

Я сел.

— Ты тот Ларин, который вёл батальон из-под Ярцево?

— Так точно.

— И до этого — пуща, засады, рейд в немецкий тыл.

— Так точно.

— И немецкий знаешь.

— Знаю.

— Хорошо?

— Достаточно.

Он смотрел на меня — спокойно, без давления. Не как Кратов давил — просто смотрел.

— Мы знаем о тебе, Ларин, — сказал он наконец.

Я молчал.

— Это не угроза, — сказал он. — Просто факт. Документы прошли по инстанции. Несколько документов, от разных людей. Это замечается.

— Я понимаю, — сказал я.

— Сейчас я не буду задавать вопросов, — сказал он. — Пришёл посмотреть. — Он взял блокнот, что-то написал. — Воюй. Дальше посмотрим.

— Присматриваете, — сказал я.

Он чуть поднял взгляд.

— Можно и так сказать.

— Капустин писал именно это слово.

— Капустин умный человек, — сказал Евстигнеев. — Хорошо написал.

Он встал — разговор был окончен. Я встал тоже.

— Ларин.

— Да.

— Документы, которые шли — они сейчас у людей, которые умеют их читать. Это важно. — Пауза. — Остальное потом.

Я вышел.

Вечером батальон устраивался на ночлег — нам выделили пустую фабрику на южной окраине Можайска. Большое здание, холодное, но крыша и стены. После месяца в лесу это казалось роскошью.

Я искал Зуева.

Нашёл его в дальнем конце здания — он сидел на подоконнике, смотрел в окно на тёмную улицу. Рядом лежал блокнот, раскрытый.

— Зуев.

Он обернулся.

— Ларин. Садитесь.

Я сел рядом на подоконник. За окном шёл редкий снег — первый, ноябрьский, мелкий. Ложился на мостовую и сразу таял.

— Вы говорили — объяснение, — сказал я.

— Говорил, — подтвердил он.

— Какое?

Он смотрел в окно. Думал — я видел, что думает. Не тянет паузу, именно думает: как сказать точно.

— Я долго работал с противоречием, — начал он. — Документы говорят одно, реальность — другое. Красноармеец с семью классами образования из Воронежа, который воюет как профессиональный разведчик с двадцатилетним опытом. Я перебирал версии. Скрытая подготовка перед войной — не объясняет немецкий без акцента. Иностранный агент — не объясняет, почему воюет за нас. Самородок — не объясняет системность. — Он помолчал. — А потом я подумал иначе.

Я молчал. Ждал.

— Что если опыт — настоящий, — сказал Зуев. — Но не из этого времени.

Тишина.

Снег за окном шёл тихо. Где-то в глубине фабрики разговаривали — негромко, вечерние голоса.

— Объясните, — сказал я осторожно.

— Я не могу объяснить механику, — сказал он. — Я не знаю, как это работает. Но я знаю, что вы знаете больше, чем может знать человек вашего возраста и биографии. Вы знаете не то, что читали, — вы знаете то, что пережили. Это разный тип знания. Я видел обоих. У вас — второй. — Он повернулся ко мне. — Вы из другого времени, Ларин. Или из другого опыта. Я не знаю, как это назвать. Но это единственное объяснение, которое не противоречит ни одному факту.