Я молчал.
— Серёжа.
— Я.
— Когда это всё закончится — и я имею в виду не сегодняшний день, а всю войну — вы скажете мне правду?
— О чём?
— О том, кто вы. Откуда знаете то, что знаете. Почему видите то, чего не видят другие.
Я смотрел на него.
— Может быть.
— Это не обещание.
— Нет. Но честно.
— Принимаю.
Он опустил взгляд, продолжил писать. Я сидел рядом и смотрел в темнеющий лес. Где-то в той стороне, откуда мы пришли, было кольцо. Где-то там Капустин. Пятьсот тысяч человек — или больше — оказались внутри.
Мы — нет.
Четыреста с лишним — нет.
Достаточно ли это? Четыреста из пятисот тысяч — меньше одной десятой процента. Капля. Ничто в масштабе катастрофы. Но для этих четырёхсот — всё. Для Сёмы и его коровы. Для Кольки с его лопоухостью и матерью на Урале. Для Харченко с пулемётом. Для Зуева, который пишет при последнем свете.
Я встал, пошёл проверить часовых. Лес был тёмный, тихий, чужой пока. Но чужой в правильную сторону — без немцев, без кольца, без того, что осталось позади.
Завтра пойдём дальше.
Глава 21
Мы шли ещё четыре дня. Не к фронту — от него, а точнее, вдоль него, держась леса и стараясь не пересекать дороги без нужды. Немцы были везде: на шоссе, на грунтовках, на переправах. Их тылы расширялись быстро — слишком быстро, чтобы идти прямо на восток.
Я выбирал путь по рельефу и по звукам. Где гудело — обходил. Где тихо — шёл.
Рудаков не вмешивался. Он принял решение однажды — уходить — и после этого делегировал маршрут мне полностью. Это требовало доверия, которое у него было, и характера, которого у многих командиров нет.
На четвёртый день мы вышли к деревне.
Деревня называлась Глушково — маленькая, домов пятнадцать, в низине у замёрзшего пруда. Замёрзшего — это я отметил: октябрь, первые заморозки, по утрам трава белая. Зима шла скоро. Это меняло расчёты.
В Глушково были свои. Не регулярные части — сводный отряд, человек восемьдесят, смесь из разных частей. Командовал капитан Гришаев, лет двадцати восьми, с лицом человека, который последние две недели не спал нормально. Но держался.
Гришаев увидел нашу колонну и сначала не поверил.
— Сколько вас?
— Четыреста девятнадцать, — сказал Воронов.
С начала выхода мы потеряли троих. Один умер от сердца на втором дне марша. Двое отстали и не догнали.
— Четыреста девятнадцать, — повторил Гришаев медленно. — Из-под Ярцево.
— Из-под Ярцево, — подтвердил Рудаков.
— Как?
— Вот он вывел, — кивнул в мою сторону.
Гришаев посмотрел на погоны, на лицо.
— Младший сержант?
— Так точно.
— Младший сержант вывел батальон из-под Вязьмы.
— Из-под Ярцево.
— Это сейчас одно и то же.