— Точно.

— А связь почему?

— Связи нет с соседней дивизией с прошлого вечера. По уставу при нарушенной связи командир действует по обстановке.

— Это в уставе?

— В уставе.

— А ты откуда знаешь?

— Знаю. Хочешь — пройдёшь к Воронову, он подтвердит.

Фомин думал. Долго. Я ждал. Зуев подошёл сбоку, тихо, встал рядом.

— Александр Иваныч, — сказал я. — Подтвердите по уставу.

— Подтверждаю, — сказал Зуев ровно. — Командир в условиях нарушения связи действует по обстановке. Это устав. И это политически правильно: сохранение боеспособности подразделения — первоочередная задача командира.

Фомин посмотрел на Зуева. На меня. На землю.

— Идём, — сказал он наконец.

И пошёл. Остальные потянулись. Я стоял, смотрел.

— Хорошо сказал, — тихо произнёс Зуев.

— Правда помогает.

— Не всегда.

— Чаще, чем думают.

Мы пошли вперёд. Через минуту Фомин догнал меня сбоку.

— Ларин.

— А.

— Я не дезертир.

— Я знаю.

— Я просто… я же воюю.

— Знаю, Фомин.

— Я тебе не верил сегодня. Минуту назад. Думал — уговариваешь.

— Я уговаривал.

— Чем?

— Правдой.

— Правда тоже бывает уговором?

— Бывает. Когда правда вовремя.

— И что — ты думаешь, я после этого буду спать?

— Не сразу.

— А когда?

— Когда поймёшь, что выбрал правильно.

— А я выбрал?

— Ты пошёл, Фомин. Это и есть выбор.

Он молчал.

— Серёж.

— А.

— Спасибо.

— Не за что. Иди в строй.

— Иду.

Догнал своих. Я шёл и думал: вот ещё один человек, который сегодня будет всю ночь думать о том, что произошло, и завтра проснётся другим. Это и есть та самая работа, которая остаётся после боя — не убийство, а вот это: заставить человека выбрать сторону, на которой он останется живым.

Реку нашли точно там, где я рассчитывал. Это было приятно — не в смысле гордости, а в том, что когда расчёт совпадает с реальностью, возникает рабочее удовлетворение. Правильно посчитал. Правильно вышел.

Рудаков подошёл к берегу, посмотрел на воду.

— Эта?

— Эта, товарищ майор.

— На карте она шире.

— Карта старая. Пересохло за лето.

— А зимой?

— Зимой — по льду. Когда станет.

— А сейчас?

— Сейчас брод. Вон там, ниже по течению.

Он смотрел в указанную сторону.

— Глубоко?

— По пояс в самом глубоком.

— Старики пройдут?

— У нас стариков нет.

— Капустин говорил — у вас один сорок один.

— Сёма? Сёма пройдёт за двоих.

Рудаков хмыкнул.

— Командуй.

Река неширокая — метров двадцать пять. Брод чуть ниже по течению, я нашёл за десять минут. Глубина по пояс в самом глубоком, дно каменистое, течение умеренное.

Переправляли быстро — по опыту уже знали как.

Харченко с пулемётом переходил сам, без помощи, с невозмутимым лицом человека, которому всё равно. Что пулемёт тащить, что реку. Я смотрел и думал: вот кто не изменится никогда.