— Далеко идём? — спросил Фомин.
— До нового места, — сказал Капустин. — То есть — пока я не скажу, что мы пришли.
Это был весь ответ, который он дал. И этого было достаточно.
Потом был ужин — последние трофейные консервы, разогретые. Люди ели, разговаривали негромко. Кто-то чинил сапог. Харченко разобрал пулемёт в очередной раз — для него это было чем-то вроде медитации. Возможно — показывает, насколько он научилсяне терять полезные предметы.
Зуев сидел отдельно, писал в блокноте.
Я подошёл.
— Что пишете?
Он не скрыл — показал. Это был не донос, не рапорт. Это были заметки — наблюдения о людях, о настроении, о том, что говорят вечерами. Зуев писал как этнограф — внимательно, без оценок, просто фиксировал.
— Для кого? — спросил я.
— Для себя пока, — сказал он. — Когда выйдем к своим — будет доклад.
— Там будет и про меня?
— Будет, — сказал он просто.
— Что напишете?
Он думал секунду.
— Напишу, что вы — лучший боец, которого я видел, — сказал он. — И что я не знаю, кто вы.
— Это честно, — сказал я.
— Стараюсь, — сказал он.
Я лёг спать рано — завтра длинный переход, силы нужны.
Лежал и смотрел в еловые ветки над головой. Вокруг жил огромный, древний лес. Где-то вдалеке кричал филин, шелестела густая листва, скрипели ветки. Я слушал лес и почему-то радовался мысли о том, что лес был до войны и останется после.
Когда мы уходили из пущи, сработала восемнадцатая по счету мина. Немцев ждет еще много подарков. Дальше будет новый лес, новые дороги, новая партизанщина. Где-то к осени, если повезет, выйдем к регулярным частям. Не повезет — придется остаться в лесу на зимовку.
Я почесался через гимнастерку и устроился поудобнее. Впрочем, судьба легко может найти для нас и что-то третье.
Я закрыл глаза.
Глава 11
Двадцать третий день выдался дождливым, но радостным — мы нашли еще немножко своих. Именно нашли: наткнулись в лесу на разведчиков отдельного стрелкового батальона, которые сами искали хоть кого-нибудь своих в этом лесу. Два молодых бойца, перепуганных, с трёхлинейками наперевес — увидели нас и чуть не открыли огонь.
Я среагировал раньше:
— Свои! Не стрелять, мать вашу!
Они не выстрелили. Стояли, смотрели на нашу колонну, которая выходила из леса — пятьдесят человек, потому что к нам за две недели в пуще прибилось ещё двое. Смотрели с тем выражением, с которым смотрят на то, чего не ожидали.
— Сколько вас? — спросил один.
— Пятьдесят, — ответил я. — Партизаним. Знаете, где еще наши есть?
— В Смоленске, — ответил другой.
Смоленск.
Я стоял и думал: Смоленское сражение. Июль-сентябрь сорок первого. Самое длинное и кровопролитное сражение начального периода. Немцы возьмут город — но потеряют при этом больше, чем планировали, и это задержит их на семь недель. Эти семь недель спасут Москву.