— Как вышли?

— Лесом, — сказал Рудаков. — Вот он вёл. — И кивнул в мою сторону.

Старший посмотрел на меня — на погоны, на лицо.

— Младший сержант?

— Так точно.

Он ничего не сказал. Просто записал что-то и пропустил.

Штаб дивизии располагался в школе — двухэтажное кирпичное здание, окна заложены мешками с песком. Рудаков ушёл докладывать. Воронов — за ним. Я остался с людьми — они садились прямо на улице, у стены, ели что давали. Впервые за месяц — нормальная еда из полевой кухни. Петров ел молча и сосредоточенно. Харченко ел так же, как делал всё — методично, без лишних движений.

Огурцов сел рядом.

— Дошли, — сказал он.

— Дошли, — согласился я.

— Что дальше?

— Не знаю, — сказал я честно. — Рудаков доложит, получит приказ.

— Нас разберут по разным частям?

— Возможно.

— Это плохо, — сказал он.

— Возможно, — повторил я.

Он посмотрел на меня.

— Ты не хочешь говорить о том, что будет.

— Нет, — сказал я. — Сначала посмотрим, что скажут.

Огурцов кивнул — принял, как принимал всё, что не поддавалось изменению.

Зуев стоял в стороне от всех — у угла здания. Смотрел на улицу, на движение. Я подошёл.

— Зуев.

— Да.

— Вы как?

Он обернулся. Лицо у него было задумчивое — не тревожное, именно задумчивое.

— Думаю, — сказал он.

— О чём?

— О вас, — сказал он просто.

Я посмотрел на него.

— Снова?

— Снова, — подтвердил он. — Я думал всю дорогу от Глушково. — Он помолчал. — Ларин, я нашёл объяснение.

Я смотрел на него.

— Какое?

— Потом скажу, — сказал он. — Не сейчас. Нужно ещё раз проверить логику.

— Когда потом?

— Вечером, — сказал он. — Когда устроимся.

Я смотрел на него ещё секунду. В его лице было что-то — удовлетворение человека, который решил задачу и ждёт подходящего момента её объявить.

— Хорошо, — сказал я. — Вечером.

Рудаков вышел из штаба через два часа.

Лицо у него было такое, каким бывает после разговора, который одновременно и хорош, и плох.

— Нас включают в состав дивизии, — сказал он. — Временно. Пока фронт стабилизируется.

— Вместе? — спросил Воронов.

— Вместе, — подтвердил Рудаков. — Батальон остаётся батальоном. Это хорошо.

— А плохое?

— Завтра выдвигаемся на позиции, — сказал Рудаков. — Западнее. Там сейчас горячо.

Он помолчал секунду.

— И ещё. Ларин — тебя хочет видеть подполковник Евстигнеев. Отдельно.

— Кто это? — спросил я.

— Не знаю, — сказал Рудаков. — Не из штаба дивизии. Приехал сегодня утром, спрашивал о батальоне. Потом попросил Ларина.

Я пошёл.

Евстигнеев ждал в маленьком кабинете на первом этаже. Среднего возраста, подполковник, лицо незапоминающееся — из тех лиц, которые профессионально незапоминающиеся. Сидел за столом, на столе — ничего, кроме стакана чая и маленького блокнота.