— Договорились.

Зуев кивнул, отошёл. Чубаров постоял ещё минуту, потом тоже ушёл. Сашко мне всё это пересказал у костра — с тем выражением, с которым человек делится чем-то странным, чего сам не может оценить.

— Странный политрук, — заключил Сашко.

— Хороший, — поправил я. — Странный, но хороший. Это нечастое сочетание.

— А что Чубаров?

— Чубаров, видимо, до завтра подумает.

— А что — Чубарову теперь будет?

— Ничего. Если Зуев захотел бы его пропесочить — пропесочил бы. Зуев не захотел.

— А почему?

— Потому что Чубаров, по-моему, сказал правду. А Зуев правду уважает.

Сашко посмотрел на меня секунду.

— Я бы с таким политруком воевал.

— А ты и воюешь.

— Получается.

На второй день в Глушково к нам пришли. Я сидел у пруда. Три человека вышли из леса с севера. Советская форма, оружие — шли открыто, руки видны. Часовой остановил, позвал Рудакова.

Рудаков позвал меня.

Один из троих говорил. Капитан, лет тридцати пяти, лицо серое, глаза запавшие. Из котла.

— Вышли трое суток назад. Нас было девятнадцать. Шли лесом, немцы несколько раз обнаруживали, четверо убиты, остальные рассеяны.

— Откуда?

— От Вязьмы. Западнее.

— Часть?

— Сто тринадцатый стрелковый полк. — Замолчал. — Что от него осталось.

— Сто тринадцатый. Это не сто двенадцатый?

Поднял взгляд.

— Сто двенадцатый рядом стоял. Знаете?

— Знаю человека оттуда. Капустин. Майор. Не встречали?

— Капустин… — Думал. — Слышал фамилию. В первые дни. Говорили, его батальон держал дорогу восточнее.

— «Держал» — значит, стоял?

— Значит, стоял и воевал. Что потом, не знаю. Мы уходили западнее, пути разошлись.

Я кивнул.

— Спасибо.

— Он вам близкий?

— Командир. Первый.

— Хороший командир?

— Лучший из тех, кого я видел.

Капитан кивнул — медленно.

— Выйдет. Хорошие выходят.

— Зуев то же самое говорил.

— Умный человек, ваш Зуев.

Огурцов нашёл меня у пруда после этого разговора. Встал рядом, смотрел на лёд.

— Слышал, — сказал он.

— Слышал — что?

— Что Капустин стоял и воевал.

— Слышал.

— Это хорошо. Значит, не потерялся сразу.

— Хорошо.

Стояли молча. Лёд тонкий — если наступить, проломится. Но к декабрю встанет нормально.

— Серёж.

— А.

— Я тут с бабкой говорил. Хозяйкой курицы.

— И?

— Корова у неё была. Манька. Не Маруська, как у меня, а Манька. Немцы забрали в августе.

— Ясно.

— Я ей про Маруську рассказал. Про нашу.

— И?

— Она поплакала немного и сказала «дай Бог твоей корове долгих лет».

— Это хорошо.

— Хорошо, Серёж. Я ей про Маруську-девку тоже рассказал.

— Зачем?

— А потому что бабка добрая. Когда добрая бабка слушает — она вроде как благословляет.

— Сёма.

— А.

— Ты с ней крестился?

— Не крестился. Я не умею.