— У меня была учительница русского, — сказал я. — Двойки за помарки.

— Помарки?

— Если строчка неровная — двойка. Если буква не дописана — двойка.

— Это же бред.

— Это её педагогика.

— А ты?

— Я писал ровно.

— Боялся?

— Учился писать ровно.

— Это разные вещи?

— Разные. Бояться и учиться обходиться — разные вещи. Иногда страх — двигатель, иногда тормоз. У меня тогда был двигатель. Получалось.

Колька смотрел на лёд.

— Серёж.

— А.

— А вот сейчас, когда стреляют — это страх или двигатель?

— Это работа. Без второго и третьего слова.

— А страх?

— Страх есть. Но он не двигатель и не тормоз. Он фон.

— Как это — фон?

— Как радио, которое играет в соседней комнате. Слышишь, но работаешь.

— Понял.

— Точно понял?

— Точно. У меня в Свердловске у соседей радио всегда играло. Я делал уроки, они слушали. Привык.

— Вот это и есть страх во время боя.

— Получается, у меня уже всю жизнь тренировка.

— Получается.

Колька засмеялся. Тихо, в шарф.

В этот же день Зуев нашёл Чубарова.

Я не присутствовал — узнал от Сашко вечером. Чубаров стоял у развалин церкви, смотрел в небо, что-то говорил себе под нос. Зуев подошёл сбоку.

— Чубаров.

— Я.

— Перекрестились утром.

Чубаров молчал.

— Перекрестились?

— Перекрестился, товарищ политрук.

— Зачем?

— По привычке, товарищ политрук.

— Привычка — это плохое объяснение.

— А какое будет хорошее?

— Любое, в котором есть мысль. Привычка — это отсутствие мысли.

— Тогда не знаю.

— Чубаров. Вы коммунист?

— Беспартийный, товарищ политрук.

— Атеист?

— Записан атеистом.

— Записан — это не ответ. Я спрашиваю — атеист?

Чубаров молчал секунду.

— Не знаю, товарищ политрук.

— Это честный ответ.

— Это всё, что у меня есть.

— Мать у вас крещёная?

— Крещёная.

— Вы крещёный?

— Тоже.

— В церковь ходили?

— Маленьким — да. Потом перестали.

— Почему перестали?

— Закрыли церковь у нас. В двадцать восьмом.

— А мать?

— Мать дома молилась. Тихо.

— А вы?

— Я не молился. Но иногда крестился. Не задумываясь.

— Сегодня тоже не задумываясь?

— Сегодня — да.

— А зачем?

— Развалины же. Жалко.

— Кого жалко?

— Не людей. Здание. Хорошее было здание.

Зуев молчал секунду.

— Чубаров. Я обязан вас за это пропесочить. По службе.

— Понимаю.

— Но я сейчас не на службе. Я на разговоре.

— Понимаю.

— Поэтому говорю по-человечески: красивое здание — это понятно. Но крест — это не про здание. Крест — это про веру. Если вы крестились по привычке — это полбеды. Если по вере — нам с вами надо много обсудить.

— Я не знаю, по чему я перекрестился, товарищ политрук.

— Тогда подумайте до завтра.

— Подумаю.

— И не крестите больше публично. Хотя бы пока эта война идёт. После — ваше дело. Договорились?