— Рудаков согласился с оценкой?

— Согласился готовить маршруты. Это разные вещи. Чтобы разрешить подготовку, не обязательно соглашаться с оценкой. Достаточно «на всякий случай».

Записывал.

— И когда наступило «на всякий случай» — маршруты были готовы.

— Были готовы.

— Это называется стратегическое мышление. Или предвидение. У вас и то, и другое.

— Опыт.

— Чей?

— Мой. Других источников нет.

Зуев опустил карандаш.

— Серёжа. Я написал достаточно про вас, чтобы сделать определённые выводы.

— Какие?

— Что вы — не тот, кем числитесь. Документы говорят одно, реальность — другое. Это не обвинение. Наблюдение.

— Знаю.

— Я перестал требовать объяснения.

— Знаю. Ценю.

— Но напишу об этом противоречии в отчёте. Прямо. Что оно есть и что я считаю его важным.

— Пишите.

— Не беспокоит?

— Нет. Вы напишете так, как видите. А видите правильно.

— Это доверие.

— Это реализм. Я не могу контролировать то, что вы пишете. Беспокойство бессмысленно.

— А если бы могли контролировать?

— Всё равно нет. Правда не требует защиты. Она стоит сама.

Зуев смотрел долго.

— Вы говорите вещи, которые я потом долго думаю.

— Случайно.

— Не случайно.

Встал. Убрал блокнот.

— Спокойной, Серёжа.

— Спокойной.

На следующее утро Колька подсел ко мне у пруда. Я смотрел на лёд — тонкий, прозрачный, трогал носком ботинка. Думал, что через месяц-полтора здесь будет нормальная зима. Морозы, снег. Немецкие части к русской зиме не готовы — знал это. Это остановит их. Ненадолго, но остановит.

— Серёж.

— А.

— А ты в школе как учился?

Я чуть не засмеялся. Левее этого вопроса в этот момент быть не могло.

— Колька, ты к чему?

— Я просто. У нас в Свердловске математик был — Иван Семёныч. Рука тяжёлая, характер злой. Линейкой по пальцам бил. У меня вот по среднему пальцу до сих пор иногда тянет — зимой особенно.

— Так бил?

— Так. И не за то, что не решил — а за то, что неправильно сел. Или не туда смотрю. Или вздыхаю не вовремя.

— А ты вздыхал?

— Я часто вздыхаю. Это у меня от мамы.

— Наследственное.

— Получается. Но Иван Семёныч этого не понимал. Он считал — вздыхает, значит, не уважает.

— А ты не уважал?

— Я уважал, Серёж, очень уважал. Я его боялся.

— Это разное.

— А он считал, что одно и то же.

— Иван Семёныч был дурак.

— Не говори так, Серёж. Он математик хороший. Просто человек злой.

— Бывает. Хороший математик и хороший человек — это две отдельные премии.

Колька задумался.

— А у тебя в школе кто был злой?

Я подумал. В моей школе из той жизни, в восьмидесятых, было четверо или пятеро очень разных учителей. Самой злой была учительница русского, фамилия Капитанова, она ставила двойки за помарки. Но Кольке этого не сказать.