— Куда?

— На восток. По карте. Там уже прямо.

Он помолчал секунду и принял сложное для себя решение:

— До полудня. Потом уйдем. И… Ларин.

— Да?

— Не геройствуй. Твоя голова сейчас ценнее карт и патронов. Понял?

— Так точно, товарищ лейтенант!

Многовато признаний в моей полезности, я скоро краснеть от них начну.

Мы с Огурцовым вышли к дороге, когда уже совсем рассвело и залегли под ивами. Ветви — до земли, густая листва дарила приятную, зеленоватую тень. С дороги нас не видно — я проверял. Просто трава, просто ветви, просто тень.

Вернувшись, я залег рядом с Огурцовым. Устроившись поудобнее, он тихо спросил:

— А ты точно знаешь, что делаешь?

— А зачем бы я делал? — удивленно посмотрел я на него.

Нервничает, вот глупые вопросы и задает. Нехорошо, нужно успокоить:

— Базовая засада на малую небронированную технику малыми силами. Засада всегда работает одинаково — кто «засел», то и победил. Мы хорошо засели.

Даже дрон бы не заметил, куда уж фрицам?

— Понял, — как будто поверил Огурцов.

По крайней мере руки дрожать перестали.

Мы лежали молча. Солнце поднималось, становилось теплее. Где-то в кустах за рекой пел дрозд — мелодично, заливисто, с чувством собственного достоинства. Деревянный мост поскрипывал на ветру и тоскливо ждал следующую, тяжко ему дающуюся, порцию бронетехники.

Я прикидывал. MP-38 у меня, трёхлинейка у Огурцова. С такой дистанции — верный выстрел, если не дёрнуться раньше времени. Первым стреляю я — по мотоциклисту, он за рулём, а движение — главная угроза. Огурцов бьёт по пулемётчику в коляске. Если оба работают чисто — всё заканчивается за две секунды. Если кто-то промахивается — начинается то, чего хотелось бы избежать.

Я думал об этом спокойно. Не потому что жестокий — просто это работа. В моей прежней жизни я делал подобное, и каждый раз думал об этом именно так: работа, которую надо сделать правильно. Здесь мне о работе думать легче, потому что вот эти Гансы и Германы с фотографиями жен и детей в карманах пришли убивать моих предков. Именно убивать — такая вот доктрина.

— Огурцов, — шепнул я.

— М?

— Бьёшь по тому, кто в коляске. Только по моей команде. Не раньше, не позже.

— Говорил уже.

— Повторяю, чтобы в голове осело.

— Осело, — сказал он. — Не учи учёного.

Мои губы тронула улыбка — раз огрызается напарник, значит перестал нервничать.

Ждать пришлось долго.

Прошёл одиночный мотоцикл — без коляски, и мы его пропустили. Потом большая колонна на запад: пять грузовиков, гружёных чем-то тяжёлым под брезентом. Тоже мимо — такое даже всем нашим коллективом останавливать придется с огромными потерями.