— Куда надо?

— Вот сюда, — я провёл пальцем. — В Слоним. Там должны быть наши — штаб армии или корпуса. Если ещё не ушли.

Капустин с минуту посмотрел на карту, потом поднял взгляд на меня:

— А если ушли?

— Тогда дальше на восток. До Барановичей или еще куда. Где-нибудь наших да найдем.

Не очень это все обнадеживающе, понимаю. Но разве у нас есть выбор?

— Значит, идем на восток, — принял реальность и Капустин.

Пулемет я отдал Харченко — тому самому, который уронил магазин в реку. Пусть несёт, раз потерял своё. Боец пулемет принял смиренно, но поморщился:

— Тяжелый.

— Как сама война, — согласился я. — Неси с честью.

Гранаты распределил по четыре — мне и Огурцову. Немецкие M24, «колотушки» — длинная рукоять, запал на шнурке. Простая механика, надёжная. Я проверил каждую — целые, боевые. Патроны к трёхлинейкам взять было неоткуда — немецкий калибр не подходил. Это оставалось проблемой. Но пулемёт и гранаты — это уже другой разговор. Это уже не беглецы с двумя обоймами на брата. Это — почти серьезная боевая сила.

Рыжий Коля подошёл, пока я укладывал трофеи.

— Серега, а как вы вдвоем пулемет взяли?

— Как Петька и Василий Иваныч, — отшутился я. — Знаешь анекдот? «Василь Иваныч, меня членом в партию записали!». «А что, даже карандаша не нашлось?».

Лицо рыжего вытянулось. Затем по лицу начала расползаться улыбка.

— Не о чем рассказывать, Коль, — посерьезнел я. — Повезло очень — с первого выстрела попали. А могло не повезти.

— Если ты с Огурцовым все время ходить будешь, где мне еще учебных боев взять? — спросил он.

— Да жопой ешь еще будет, — отмахнулся я. — Понял тебя, Коль. Как только нужно будет — возьму тебя с собой.

Он кивнул и отошёл. Я смотрел ему вслед — восемнадцать лет, лопоухий, перевязку с глухого уха снял. Учиться хочет.

Мы шли до вечера.

К полудню стало жарко — июньское солнце в Белоруссии не церемонится. Фляги опустели быстрее, чем я рассчитывал. Пришлось сделать незапланированный привал у лесного ручья — пить, наполнять, ждать, пока все напьются.

За это время Капустин отозвал меня в сторону.

— Ларин. Когда мы выйдем к своим — что ты им скажешь?

Я посмотрел на него.

— В смысле?

— В смысле — про себя. Документы у тебя рядового. Воевал ты не как рядовой. Тебя будут спрашивать.

— Правду и скажу, — пожал я плечами. — Дед, охота, читал много. Не вижу проблемы.

— А особисты проблему могут и увидеть, — заметил он.

— Знаю.

— И что?

— Не понимаю, товарищ лейтенант, — развел я руками. — Почему вы вообще считаете, что я что-то скрываю? Нахера? Немцы потихоньку дохнут, мы — живы. Че еще надо-то? Особисты? Да хер с ними, с особистами, лишь бы воевать дальше не мешали.