* * *

Темно, но не пусто. Вокруг что-то происходило — шаги, покашливание, скрипы. И был запах — незнакомый, сложный. Пот, махорка, сырое дерево. И у меня есть спина — я чувствую, что под ней что-то твердое.

Я открыл глаза. Деревянный потолок из тесаных досок метрах в полутора от лица. В щелях между досками видно небо — двигается, темно-серое. А на чем я лежу? Я повернулся на бок, и понял, что подо мной деревянные нары со слоем соломы. Откуда?

Я сел. Медленно, ожидая головокружения. Не было. Прислушался к телу — слушается, но как-то странно, словно приходится просить его не торопиться. Я посмотрел на руки.

Молодые руки.

Ничего не понимая, я смотрел на них несколько секунд. Пальцы сжались и разжались по команде — слушаются. Но это точно не мои руки. Даже не в молодости дело! Нет шрама на правом запястье — память о Грозном, девяносто пятый. Левый мизинец идеально ровный и сгибается как надо, а ведь был сломан в Сирии и неправильно сросся. Но и молодость очевидна: нет моих набухших вен, пигментных пятен — вместо них упругая, хоть и грязноватая, кожа.

— О, проснулся! — услышал я.

Профессиональная деформация, которая обернулась 380-тью вольтами — а ожога-то тоже нет! — в этот раз сработала на меня, заставив взять себя в руки и поднять взгляд.

Напротив сидел конопатый парень лет восемнадцати. Он улыбался, жевал что-то из мешочка и был одет в бледно-зеленую, до неверия знакомую советскую военную форму образца начала Великой Отечественной. Не угрожает, а значит можно осмотреться.

Я — в вагоне. Теплушка с нарами в два яруса. Заняты — человек тридцать навскидку. Все — в такой же форме, как рыжий. Мы примерно в середине, слева играет гармошка. Что происходит?

— Или не проснулся? — улыбнулся рыжий шире.

— Мы где? — спросил я.

— Точно не проснулся! — рассмеялся он. — Как кот мой — весь день дрыхнешь, а все мало.

— Так где? — повторил я.

— Ты че, Ларин? — посерьезнел парень. — Пять утра, Брест миновали уже.

Форма. Вагон. Брест. Утро. Ларин.

Я сидел на нарах и дышал. Медленно. Вдох — четыре счёта, задержка — четыре, выдох — четыре. Паника — это физиология. Физиологию можно регулировать. Теперь можно чуть-чуть прибрать в голове. Самое важное — я не умер. Или умер, но попал почему-то не туда, куда обычно предполагают. Я был в теле — молодом, незнакомом, послушном. В советском товарном вагоне. Вокруг красноармейцы. За бортом — рассветная Белоруссия.

Брест. Пять утра. Лето.

— Двадцать второе июня сорок первого? — зажмурившись в ожидании ответа, спросил я.

— Шуткуешь, — в голос рыжего вернулось веселье. — А день недели назовешь?