— А пока что делать? — Захар посмотрел на неподвижное тело.

— Пока — не трогать. Голову не двигать. Если начнет рвать — повернуть набок, чтобы не захлебнулся.

— Следите за дыханием, — попросил я своих друзей-студентов. — Если остановится — зовите.

Они кивнули. Зайцев взял руку, начал считать пульс.

— Мне нужна комната, — сказал я Захару. — Отдельная, с дверью. Чистая, насколько это возможно.

— Пойдем, — почесав подбородок, ответил он.

Он провел меня через узкий коридор в заднюю часть здания. Здесь были складские помещения — кирпичные стены, низкие потолки. Захар открыл дверь в небольшую комнату, которая, судя по бочкам и ящикам, служила кладовой.

— Лучше тут нет. Сейчас вынесем хлам.

Через десять минут комната была пуста. Грязный пол вымели, стены обтерли. Двое помощников Захара втащили тяжелый деревянный стол — широкий, устойчивый, на толстых ногах. Я велел вымыть его кипятком и накрыть чистой простыней. Керосиновые лампы расставили на полках и ящиках вдоль стен. Шесть штук. Свет неровный, рыжий, с дрожащими тенями, но его было достаточно.

Те, кто уезжали, вернулись даже раньше, чем через сорок минут. Один нес кожаный чемодан, в котором позвякивало железо, второй — узел с бутылками и свертками. Загадочный Борис выдал все, что нужно.

Ну или почти все.

Я раскрыл саквояж. Трепан не отсутствовал, но лежало хирургическое долото с молотком, набор зажимов — не шесть и не восемь, а целых двенадцать штук, причем вполне приличных, два пинцета, скальпель, ножницы Купера, иглодержатель с иглами и катушка шелка. Элеватор — тонкая стальная пластина с изогнутым концом. Кетгут в запаянной ампуле. Все новое, в промасленной бумаге — явно прямо из лавки.

— Годится? — спросил Захар.

— Годится.

Из узла я извлек две большие бутылки спирта, флакон карболки, йодную настойку, вату, бинты, марлевые салфетки. И — я не поверил своим глазам — темную стеклянную бутыль с притертой пробкой, на которой было выведено: «Chloroformium pro narcosi».

— Откуда хлороформ?

Захар поджал губы.

— Ты просил — я достал. Меньше знаешь, крепче спишь.

Чернявого — его звали Ефим, как выяснилось, перенесли в комнату и уложили на стол. Он по-прежнему был без сознания, дыхание поверхностное, пульс замедленный. Левый зрачок расширился еще больше. Времени оставалось мало.

— Все, кроме этих двоих, вон, — сказал я, кивнув на студентов. — Захар, ты можешь остаться, но очень прошу, не мешай.

Захар кивнул. Остальные вышли.

Я вымыл руки спиртом — тщательно, до локтей. Обработал инструменты — разложил их на чистой салфетке, облил карболкой. Протер стол вокруг больного. Побрил висок и часть темени Ефима скальпелем, обработал операционное поле йодом. Руки были спокойны. Только мысль свербила — вот это денек у меня сегодня выдался.