Я зашел в обувной магазин на углу Невского и Садовой. Приказчик, выслушав мои пожелания, вынес пару черных ботинок на шнуровке из хорошей телячьей кожи. Четыре рубля пятьдесят копеек. Я примерил — сидели удобно, подошва крепкая, кожа мягкая. Взял не раздумывая.

Все, готово. Дело сделано. Я поправил сверток под мышкой и зашагал обратно к Суворовскому. Начал накрапывать дождь, и я прибавил шагу, больше всего на свете боясь промочить новые покупки. Одно дело — промокнуть самому, это я переживу. А вот если камвольная шерсть за тридцать пять рублей пойдет пятнами от дождя прежде, чем я доберусь до дома, это будет настоящая катастрофа.

Я влетел в подъезд, поднялся к себе и разложил покупки на кровати. Все на месте. Провел рукой по новой сорочке — гладкая, белая, хрустящая от крахмала. Хорошая вещь. Жаль только, что она нужна мне не для того, чтобы ходить в ней каждый день, а для одного-единственного визита, от которого, правда, зависит очень многое.

Впрочем, в такой одежде можно запросто зайти в какую-нибудь гостиницу «Англетер», к Лизе Даниловой, скучающей подруге художника, которого последнее время больше интересуют картины дерущихся матросов, чем она. Если, конечно, та захочет меня еще раз видеть. Интуиция подсказывала, что захочет.

Я повесил сорочки в шкаф, поставил коробку с ботинками под стол и сел к окну. За стеклом начал хлестал дождь, стекая по каменной стене двора-колодца мутными ручейками.

Тут в дверь постучали.

Я открыл дверь. Ух ты, не ждал.

На пороге стояла Полина.

За всё время жизни в этом доме мы обменялись от силы десятком фраз — здравствуйте на лестнице, простите за шум, передайте Аграфене. Я знал о ней ровно то, что знали все жильцы: вдова, медиум, устраивает спиритические сеансы. Чем она живёт помимо вызывания духов, куда ходит днём (а иногда, кстати, и ночью) — оставалось для меня такой же загадкой, как и в первый день.

Бледное, тонкое лицо с глубокими тенями под глазами, но глаза внимательные и живые. Не глаза сумасшедшей или окончательно повернутой на своей спиритизме. Тёмное платье, шаль на плечах, тяжёлый старинный крест на шее. Тридцать пять лет, не больше.

— Добрый вечер, Вадим Александрович, — сказала она негромко. — Простите, что без предупреждения.

— Добрый вечер, Полина… — я запнулся, сообразив, что не помню её отчества.

— Андреевна. Но можно просто Полина.

— Чем могу помочь?

Она помолчала, словно подбирая слова. Пальцы правой руки перебирали край шали.

— Я пришла не за помощью. Я пришла предложить.

— Предложить?

— Сегодня днём я раскладывала карты для себя. И трижды — понимаете, трижды подряд — выпадала чужая судьба. Не моя. Карты указывали на кого-то рядом, совсем близко. — Она посмотрела мне в глаза. — На вас.