Ладно. Хоть здесь что-то двигалось в правильном направлении.

Я спустился вниз, на кухню Графини. Надеюсь, она накормит меня, хотя время завтрака прошло, а для обеда еще немного рановато.

Я вернулся от Графини сытый — щи были жидкие, но горячие, и хлеба она не пожалела. Жить стало хоть и немного, но веселее. Поднялся на четвёртый этаж, отпер дверь, снял сюртук, повесил на гвоздь.

И тут на лестнице загрохотали шаги. Тяжёлые, уверенные. Так ходят люди, которые имеют право ходить где угодно и знают об этом. Два человека. Каблуки стучали в такт, как на плацу.

Стук в дверь был не просительный. Три удара кулаком — гулко, увесисто.

Это еще что такое⁈

Я открыл.

На пороге стояли два городовых. Оба в длинных шинелях, при шашках. Первый — рослый, рыжеусый, с обветренным лицом и тяжёлым подбородком; второй — пониже, но плотнее, круглолицый, с маленькими внимательными глазами. За их спинами, на полшага дальше, маячила Графиня. Она заглядывала из-за широкого плеча рыжеусого с выражением человека наблюдающего пожар: смесь страха и невозможности оторваться.

— Дмитриев Вадим Александрович? — хмуро спросил рыжеусый.

— Он самый.

Рыжеусый повернул голову к Графине.

— Вы свободны, голубушка. Ступайте.

Графиня открыла рот, закрыла, снова открыла — и наконец ушла. Медленно, с оглядкой, и по тому, как затихали её шаги на лестнице, я понял, что ушла недалеко. Встала площадкой ниже. Такое пропустить она не может.

Весь подъезд замер. Я это почувствовал физически — так чувствуешь перемену давления перед грозой. Где-то внизу скрипнула дверь — приоткрылась на вершок и застыла. В десятой квартире, где с утра стучали скребками и скрежетали щётками, наступила абсолютная тишина. Тимофей с Егором, надо полагать, замерли с инструментами в руках и навострили уши, вытянувшиеся от любопытства на манер эльфийских. Ещё бы. Когда к соседу приходят два городовых — это событие интересное.

— Прошу, — сказал я и отступил в сторону.

Городовые вошли. В моей каморке они заняли, казалось, всё свободное пространство.

Я закрыл дверь, чтоб жильцы не слышали наш разговор. Сердце застучало.

Что я нарушил? Мысли побежали быстро, одна за другой. Извеков что-то придумал? Донос? Незаконная медицинская практика — лечил Анну без диплома? Или что я замешан еще в чем-то криминальном. Может, решили, что я соучастник того бомбиста. Но зачем мне тогда было его задерживать⁈

Лица у городовых были суровые. Особенно у рыжеусого. Хотя, может, у него одно выражение лица на все случаи жизни.

Бежать нельзя. Четвёртый этаж, окно во двор-колодец, внизу булыжник. Сопротивляться — тем более… Да и незачем. Если арестуют — буду доказывать, что не виноват. В чём бы меня не обвинили.