Лыков записывал, изредка переспрашивая, но не перебивая. Когда я закончил, он дописал последнюю строчку и посмотрел на меня.

— Откуда вы шли?

— С Литейного. С прежнего места службы.

— А чем занимались?

— Был секретарем частного врача.

— Секретарь, — он чуть приподнял бровь. — А почему «прежнего»? Вы больше не работаете?

— Нет. Ушёл. Точнее — поругались, и меня уволили.

— А у какого врача, позвольте полюбопытствовать? Я знаю нескольких с Литейного.

— У Извекова. Алексей Сергеевич Извеков.

Лыков засмеялся. Коротко, негромко, но как-то искренне.

— У Извекова! У этого толстого… — он подавил смешок и махнул рукой. — Ну и ну.

— Вы его знаете? — спросил я.

— Немного, — Лыков откинулся на спинку кресла. — Но больше знаю его дядю. Евгения Аркадьевича. Вот уж хитрец — такого, пожалуй, во всём Петербурге не сыщешь. У нас тут все про него знают. И про то, как он деньги берёт через племянника. Племянник — ширма, дядя — кукольник.

Ишь ты! Вот так просто об этом говорят в полиции. С ума сойти! Не боится! У Извекова-старшего ведь чин побольше! Или здесь сплошная клановая система и те, кто не работает в департаменте Евгения Аркадьевича, могут его не слишком опасаться?

— А чего же его не задержат? — как бы ненароком спросил я. — Статус больно высокий?

Лыков посмотрел на меня с лёгкой усмешкой.

— Вот видите, — сказал он. — Гражданские не очень понимают разницы между «знать» и «доказать». Поверьте мне, Дмитриев, это совсем не одно и то же. Мы знаем, что берёт. Все, наверное, знают! Но доказать — это документы, свидетели, которые готовы говорить в суде, бумажный след. А Извеков-старший — человек аккуратный. С виду мягкий, добрый, но лез наверх по головам. Люди для него — пыль под ногами. Записок не пишет, доказательств не оставляет, свидетелей нет. Деньги ему возят наличными, а наличные — это воздух. Были — и нету. Так что знать — знаем, а дальше этого дело не идёт. Пока — не идёт. А его высокий статус… он, конечно, щит, но непробиваемых щитов не бывает. Вот и держит своего племянника по побегушках.

Он помолчал, потом пододвинул мне лист.

— Прочтите и подпишите. Это ваши показания. Всё, что вы сказали, — ни больше ни меньше.

Я прочитал. Всё было записано точно — сухим канцелярским языком, но без искажений. Без крика «Смерть самодержавию». Без того, чего не было.

Я подписал.

— Вот и славно, — Лыков убрал лист в папку. — Вы свободны, Дмитриев. Если понадобитесь для суда — вас вызовут. Повесткой, по адресу. Не уезжайте из Петербурга без уведомления.

— Не уеду, — ответил я и чуть было не добавил, что ехать мне и некуда.