Он помолчал, потом пододвинул мне лист.

— Прочтите и подпишите. Это ваши показания. Всё, что вы сказали, — ни больше ни меньше.

Я прочитал. Всё было записано точно — сухим канцелярским языком, но без искажений. Без крика «Смерть самодержавию». Без того, чего не было.

Я подписал.

— Вот и славно, — Лыков убрал лист в папку. — Вы свободны, Дмитриев. Если понадобитесь для суда — вас вызовут. Повесткой, по адресу. Не уезжайте из Петербурга без уведомления.

— Не уеду, — ответил я и чуть было не добавил, что ехать мне и некуда.

Лыков встал и протянул мне руку на прощанье.

— И вот что, — добавил он, когда я уже был у двери. — Поступок ваш — достойный. Рахманов, между нами, жив благодаря вам. И жена его. И мальчик. Не каждый бы бросился. И чего они на Рахманова взъелись, не понимаю. Обычный человек, каких много. Ни в каких мерзких поступках не замечен. С людьми обходился гораздо лучше, чем большинство в его чине, в политике участия не принимал. Много жертвовал на благотворительность, причем не афишируя это. Неужто собрались взрывать всех, кто служит в высоких чинах? Но это и предстоит выяснять. Хотя, если им нужны сволочи на государевой службе, так пусть господа террористы ко мне обратятся, я составлю список, хахаха!

А следователь, похоже, оригинал, подумал я. Или очень смелый. Или и то, и то. Так шутить…

— Я не думал тогда об этом. Просто увидел, что бежит, и все. Если б размышлял, то не успел схватить его за руку.

— Знаю, — кивнул Лыков. — Так обычно и бывает.

Я вышел в коридор, прошёл мимо скамей, мимо мужиков в армяках и баб в платках, мимо дремлющего чиновника с газетой на коленях и спустился по лестнице.

Вышел на улицу. Дождь кончился, но тротуар был мокрый, и в лужах отражалось серое небо. Мимо грохотала конка, извозчик на углу ругался с разносчиком из-за какой-то мелочи.

У самого входа, чуть в стороне от ступеней, стоял Зуров. Он курил папиросу, держа её двумя пальцами, и смотрел куда-то в сторону. Когда я появился, он повернул голову. Наши глаза встретились. Он смотрел на меня секунду, может, две, потом медленно отвернулся и затянулся папиросой.

Я спустился по ступеням и зашагал в сторону Суворовского.

Я пришел домой, когда уже начинало смеркаться. Двор тонул в сизых сумерках.

Первой меня увидела Варвара. Она стояла у крыльца и, заметив меня, всплеснула руками.

— Батюшки! — выдохнула она. — Живой!

Тут из подъезда, как по команде, начали появляться люди. Графиня, за ней — Николай, со своей бодрой улыбкой. Из окна второго этажа высунулся Смородин, красный, потный, и замер с раскрытым ртом. Федор подошёл ближе, рожа любопытная, дальше некуда.