Николай покачал головой с видом человека, который давно предвидел катастрофу.

— Я говорил! Говорил ведь! Времена-то какие! Среди бела дня, на Невском! Что дальше будет — страшно подумать!

— Ну, слава Богу, что вас-то не зацепило, — сказала Варвара. — А то мы уж тут и не знали, что думать. Когда полиция уводит — добром это редко кончается.

Смородин крякнул из окна и закрыл створку. Федор, убедившись, что ничего интересного больше не предвидится, развернулся и отправился по своим делам.

Жильцы разошлись. Быстро, деловито, как расходятся люди, убедившиеся, что пожар потушен и горело не у них.

— Поужинать можно? — спросил я у Графини.

— Да, как же иначе! — ответила она.

Мы прошли в её кухню. Графиня поставила на плиту чугунок, достала хлеб, нарезала толстыми ломтями. Я сел за стол. Усталость навалилась разом — будто кто-то набросил мне на плечи мокрую шинель.

Я ел молча, а Графиня возилась у плиты, гремя заслонкой.

— Как ваши руки? — спросил я, доев.

Графиня обернулась. Вытянула перед собой ладони тыльной стороной вверх. Я присмотрелся. Кожа была ещё чуть красноватая, шершавая, но трещин — тех глубоких, кровоточащих — не было. Заживало.

— Почти прошло, — сказала она. — Я вам хотела сказать, да не говорила. Ждала, когда совсем заживёт. Ну раз вы сами спросили — спасибо вам, Вадим Александрович. Огромное спасибо. Я ведь десять лет, считай, мучилась. Десять лет! Думала — так и положено, руки-то рабочие, какие им быть. А вы сказали — мазь, перчатки. И вот, пожалуйста.

Она посмотрела на свои ладони с удивлением, будто они принадлежали кому-то другому.

— А сколько людей не знают, — вздохнула она. — Сколько баб сушат руки керосином — «для чистоты». Или спиртом протирают, когда трещины, — мол, чтоб зараза не залезла. А оно ещё хуже делается, как вы говорили. Мне соседка с Рождественской рассказывала — у неё до крови, и всё спиртом, спиртом. Я ей говорю — мазь купи, вазелин. А она — это барское, мол, баловство.

Графиня убрала руки, вытерла о передник и выпрямилась. Лицо её стало серьёзным.

— Вот что, Вадим Александрович. Я тоже для вас кое-что сделала. И немаленькое. Десятую квартиру привожу в порядок — за хозяйские деньги. Штукатуры работают — я плачу. Карболку купили — я дала рубль. И квартплату с вас буду брать как за двенадцатую. За маленькую. А квартира-то — две комнаты.

Я молчал. Про себя отметил: вот как повернула. Это она мне доброе дело сделала. Не я для неё спас квартиру, в которой жильцы болели и умирали, которую никто не снимал, и которая приносила дому одни убытки и дурную славу. Нет. Это она, Графиня, из чистого великодушия привела в порядок жильё для бедного секретаря. Ну, рыбина. Впрочем, она и в самом деле помогала — денег я бы сейчас на ремонт не нашёл. Так что ладно. Пусть будет по её.