Я посмотрел на кастрюлю и на ложку. Затем начал стучать.

Точка-точка тире-точка-точка точка-точка тире точка точка-тире-тире точка-точка-точка-тире тире-тире-тире точка-тире-тире-точка точка-точка-тире.

Морзянку я изучил в армии. Навсегда, как и латынь. Есть вещи, которые вколачиваются в подкорку и остаются там навсегда.

«Идите в ж…пу».

Ложка била по кастрюле, выбивая точки и тире. Внизу молчали, слушая.

Когда я закончил, наступила пауза. Потом мужской баритон — радостный, взволнованный — произнёс:

— Он общается с нами азбукой Морзе! Я немного изучал её в молодости!

— Что же он говорит? — взволнованно спросила Полина. — Что говорит нам великий Александр Сергеевич?

Пауза. Баритон откашлялся.

— Эээ… простите за дословность… Классик говорит… говорит, чтоб мы шли в ж…пу.

Тишина. Я замер с ложкой в руке. Баритон добавил с убеждённостью истинного знатока:

— Так что это точно он! Александр Сергеевич умел так выражаться! Мало кто знает, но у него и стихи есть — при дамах читать их совершенно невозможно!

— Ах, бросьте, — ответил с ленивой интонацией женский голос. — Мы все с ними хорошо знакомы. Очень интересно!

Внизу захихикали.

— Александр Сергеевич! — сказала Полина. — Мы не обижаемся! Мы понимаем, что вас тревожат часто! Но скажите нам…

Я лег на кровать. Натянул одеяло до подбородка.

Сегодня мне их не победить. Придется спать так.

Снизу доносилась чья-то речь. Полина задавала вопросы духу Пушкина. Баритон комментировал. Дамы ахали.

Я взял подушку и накрыл ею голову.

* * * * * *

В Петербурге начала XX века расследование дел о политическом терроре было зоной, где закон часто уступал место «государственной необходимости». После серии громких убийств Охранное отделение и Особый корпус жандармов находились под колоссальным давлением сверху. От них требовали немедленных результатов. Чтобы распутать конспиративные сети революционеров, следователи применяли жесткий прессинг, превращая обычных свидетелей в послушные инструменты следствия.

Главные рычаги давления на свидетелей:

Угроза переквалификации статуса. Дела о терроризме передавались в военно-окружные суды, так как столица регулярно находилась на положении «усиленной охраны». Это означало суд по законам военного времени. Жандарм мог прямо заявить свидетелю:«Либо вы сейчас вспоминаете нужные нам детали и идете как свидетель, либо мы записываем вас в пособники — а это виселица или бессрочная каторга» .«Административный порядок». Это был главный козырь политической полиции. Чрезвычайные законы 1881 года позволяли высылать неблагонадежных лиц в отдаленные губернии (в Вологду, Архангельск, Сибирь) на срок до 5 летбез всякого суда , просто решением Особого совещания. Свидетелю мягко намекали, что его «забывчивость» может стоить ему карьеры и нескольких лет ссылки.Изоляция и психологический слом («Внутрикамерная разработка»). Несговорчивых свидетелей могли неделями держать в одиночных камерах Дома предварительного заключения (знаменитая «Шпалерка») или Трубецкого бастиона Петропавловской крепости. Полная информационная блокада дополнялась «синдромом предательства» — следователи убеждали изолированного свидетеля, что главные террористы уже во всем признались.«Зубатовщина» и игра на контрастах. Опытные жандармские офицеры практиковали изматывающие многочасовые допросы. Они могли играть в «интеллектуальную дуэль», часами рассуждая о судьбах России, а затем резко переходить к крику и угрозам арестовать свидетеля за пособничество.