Клюев потер лоб ладонью.

— Извеков сказал: дело решаемое. Полторы тысячи рублей. Вот так. Для него, может, это и пустяк. А для меня… Я ж не миллионщик. Торгую мануфактурой, наценку делаю мизерную, иначе покупатель к конкуренту уйдет. Но я собрал. Занял у шурина, часть из оборотных средств вытащил. Принес Извекову. Тот взял деньги и сказал: пусть Митька идет сдавать экзамены. Все преподаватели, которые будут принимать, уже знают, кто он. Пусть хоть что-нибудь скажет, и поставят высокие отметки.

Голос Клюева стал глуше.

— Митька пошел. На первый экзамен. И его завалили. На ровном месте. Он ответил хорошо — не врал он насчет этого, я знаю, когда он врет, а когда правду говорит, по нему все видно. Но преподаватель то ли не в духе был, то ли не того ему сказали, то ли вообще не знал ни о каких договоренностях — взял и завалил. Придрался к чему-то, поставил неудовлетворительно. Вот и всё. Конец истории.

Он развел руками.

— Я к Извекову. Рассказал все, как было. А тот — руками развел. Ну, говорит, бывает. Что поделаешь. Не повезло. Может, в следующем году попробуем. Я говорю: какой следующий год? Деньги верни! Извеков сказал: верну. Потом. Когда-нибудь. Я ждал. Честно ждал, месяц, другой. Потом стал требовать. Извеков все — потом, потом. Хотя денег у него уйма. Пациенты — это так, приработок. Главное его дело, как вы знаете, — он через себя взятки дяде-генералу передает. Через его руки тысячи проходят, десятки тысяч. А мои полторы — семечки. Но не отдает. Принципиально.

Клюев встал с ящика, прошелся вдоль стены. Остановился, глядя в маленькое пыльное окошко, за которым был виден кусок серого неба.

— Я, когда деньги давал, одну вещь сделал. Потребовал, чтобы Извеков написал мне расписку. Что обязуется за полторы тысячи рублей устроить моего сына в Военно-медицинскую академию. Я его знал и решил подстраховаться. Извеков тогда только посмеялся. Что, говорит, ты всерьез думаешь, что этой бумажкой можешь что-то сделать? Но написал. То ли куражился, то ли ему и впрямь было все равно. Понять его трудно.

Клюев опять помолчал.

— А потом вот что случилось. После очередного моего разговора с ним, когда я опять требовал деньги, я возвращался вечером домой. Уже темнело. И на меня напали. В переулке, у Невского. Двое. Повалили, ударили по ребрам. Но странное дело: часы не взяли. Кошелек не тронули. Зато в карман полезли. Во внутренний, пиджачный, и достали расписку. Извековскую расписку. И ушли. Часы серебряные оставили, десять рублей в не тронули, а бумажку забрали.

Он повернулся ко мне. Лицо его стало землистого цвета.