Щека Клюева дернулась. Узнал он свои слова! Вспомнил, видно, как кричал их в лицо Извекову, а потом летел по коридору, подхваченный кудряшовской лапой, и монеты сыпались из кармана на паркет.

— Ничего вы с ним не сделаете, — сказал он глухо.

— Почему?

— Потому что он птица высокого полета. У него дядя — вы сами знаете кто. Вице-директор Департамента. Это вам не купеческое собрание и не мировой судья. Это — сила. Настоящая сила, понимаете? Такую не сдвинешь.

Говорил он очень тихо.

— Я один раз сорвался, — продолжил Клюев. — Вы видели. Прибежал туда, наорал. Думал, хоть в лицо ему скажу все, что думаю. И что? Вышвырнули. Я потом еще неделю ходил с синяком на ребрах. Нет, молодой человек. Я теперь умнее стал. Понял, что с такими людьми ничего не поделаешь.

Он замолчал и повернулся обратно к ящику, будто собирался вернуться к работе. Разговор окончен, мол. Я не двинулся с места.

— Илья Семенович. А что у вас произошло с Извековым? Почему вы на него так разозлились?

Клюев долго молчал. Я видел, как он сжимает и разжимает пальцы.

— Я его с детства знаю, — сказал он наконец. — Алексея Сергеевича. Мы на одной улице росли. Странно это звучит, да? Но отцы наши дружили. Бывает так, что людей разного звания что-то связывает. Мой отец Извекову-старшему когда-то помог, в трудную минуту, деньгами. Тот не забыл. Ходили друг к другу в гости, по праздникам, по именинам. Мы с Алексеем, конечно, не то чтобы друзья, но… знакомые с младых ногтей, как говорится.

Он снова замолчал. Потом повернулся ко мне.

— Родители у него были совсем другие люди. Совсем. Сергей Николаевич, отец его, — тихий, порядочный человек. Бывший земский врач, между прочим. Не из тех, кто за золотыми монетами гонится. Мать — добрейшая женщина. Как у них вот это выросло… — Клюев покачал головой. — Оба давно на том свете. Хорошо, что не видят, чем сынок занимается.

Он сел на перевернутый ящик и сцепил руки на коленях.

— У меня сын есть. Митька. Восемнадцать лет. Вы, кстати, могли его видеть, если заходили в контору — он там сейчас сидит, за книгами. Светловолосый такой, долговязый.

Я кивнул.

— Митька с детства хотел быть врачом. Не торговцем, как отец. Врачом. Я не противился — чего ж плохого? Дело почетное, нужное. Одна беда: в гимназии он учился так себе. Не глупый, нет, но характер шебутной. Не сиделось ему на месте, все куда-то бежал, что-то выдумывал. Учителя жаловались. Кое-как доучился, аттестат получил, но отметки — сами понимаете. Я думал: на общих основаниях он в Академию не поступит. Конкурс там — сами знаете какой. Вот и поговорил с Алексеем Сергеевичем.