«По сведениям, циркулирующим в осведомлённых кругах, среди обнаруженных документов находится расписка о получении значительной денежной суммы, выданная якобы в связи с хлопотами по устройству одного лица в высшее учебное заведение.»

Вот она, расписка Клюева. Полторы тысячи рублей за устройство сына в Военно-медицинскую академию. Тот самый документ, который я видел в ящике извековского стола, — теперь он лежал где-нибудь на столе следователя, подшитый к делу и пронумерованный.

«По окончании обыска доктор был препровождён в управление для дачи объяснений. В настоящее время, как передают из источников, близких к следствию, решается вопрос о дальнейшем ходе дела и о применении к врачу меры пресечения — заключения под стражу либо взятия под подписку о неотлучке.»

Я присвистнул. Татаринов не стал медлить. Ни единого дня. Хотя это, конечно, не он решил. Отмашка пришла с самого верха. Татаринов — фигура значительная, но на извековского дядю сам он напасть не мог.

Последние строки я дочитывал уже медленно, вникая в каждое слово: «Не без интереса отмечается и то обстоятельство, что имя г-на И. в последнее время упоминалось в связи с кругами, занимающими заметное положение в столичной общественной жизни.»

А это уже намек на дядю, вице-директора Департамента. Газета, разумеется, не называла должности и фамилии, но намек был прозрачен для любого, кто хоть немного знал петербургскую кухню. «Развитие настоящего дела может принять характер, выходящий за пределы частного спора» — вот так, обтекаемо, но с отчетливым запахом большого скандала.

Я сложил газету, сунул ее в карман сюртука и зашагал к Литейному.

Дорога заняла немного времени. Утро было серым, промозглым, с мелкой моросью, которая почти неподвижно висела в воздухе. Литейный проспект жил обычной жизнью — грохотали извозчичьи пролетки, торопились прохожие, из булочной выходили люди. Никаких следов ночного переполоха. Дом сорок шесть выглядел как всегда — массивный, равнодушный, с чистыми холодными окнами.

Дворника я заметил у ворот. Он подметал тротуар, лениво двигая метлой

— Доброе утро, — сказал я, подходя. — Что случилось-то? Я мимо шел, гляжу — в газетах пишут про обыск на Литейном…

Дворник перестал мести.

— А, Вадим Александрович. Так вы разве не слыхали? Ночью-то что было! Пришли, стало быть, полицейские в полночь, — он понизил голос, хотя рядом никого не было. — Дверь сломали. Человек восемь, а может, и больше. Обе квартиры перерыли — и приемную, и жилую. Ящики повытаскивали, бумаги ворохами на пол, шкафы пооткрывали. Алексей Сергеевич кричал поначалу, грозился, потом притих.