Еще недавно жизнь была понятной и упорядоченной, как школьное расписание, и вдруг ошалело понеслась под откос. Как случилось, что все вышло из-под контроля?
Павел вдруг вспомнил про молитву, которую ему дал отец Кирилл. Он прочел ее только раз в холодном автобусе, а потом убрал во внутренний карман пальто и позабыл. Сейчас ему как никогда требовалось чудо. Он развернул потертый на сгибах листок. Старославянский слог придавал молитве особое звучание.
«Живый в помощи Вышнего, в крове Бога небесного…»
Мысли растекались. Павел попытался сосредоточиться на молитве, но тщетно. Он вновь и вновь возвращался к разговору с Марой. Видно, черт не отпускал его к Богу. Что делать, если Мара действительно надумает рожать? С ее образом жизни ребенок, еще не родившись, наверняка уже приобрел кучу патологий.
Перед мысленным взором Павла вдруг возникла Левина соседка.
Он так отчетливо видел ее глуповатую улыбку, как будто Нюся стояла перед ним вживую. В чем провинился этот ребенок? Разве она виновата в том, что родители произвели ее на свет? Почему мир предстает перед ней лишь сквозь щель в заборе? А самая большая радость — конфетка, подаренная чужим взрослым дядей.
Человек — это не сгусток клеток. Если он родится, пусть даже больной и неполноценный, его нельзя выбросить на помойку. Он нуждается в заботе и любви, которых Мара дать не сумеет. Для нее ребенок — это средство заполучить мужа. По здравом размышлении она и сама поймет, что убрать проблему — это лучшее решение.
Так или иначе, Павел не собирался и дальше скрывать внебрачную связь от жены. Он устал от двойной жизни и еще до поездки твердо решил рассказать Татьяне обо всем. Иногда люди делают ошибки. Он покается, будет умолять о прощении. Таня не сможет перечеркнуть все, что их связывало, но только в том случае, если между ними не будет стоять ребенок. Для нее все, что связано с детьми, священно.
И тут, как обухом по голове, Павла огрела новая мысль. А простит ли его Таня, если узнает, что он уломал бывшую любовницу согласиться на операцию?
Будь Павел приверженцем теории солипсизма, он мог бы со спокойствием Рене Декарта сказать: я мыслю, значит, существую, а все остальное сомнительно — то ли окружающий мир есть, то ли это лишь игра моего воображения.
Павел не жаловался на отсутствие фантазии, но он не был мазохистом, чтобы создавать для себя такую реальность. Кроме того, весь солипсизм и отстраненное созерцание мира разбивались вдребезги, когда жизнь давала не иллюзорный, а вполне реальный и весьма болезненный пинок.
Павел отпер дверь и вошел в прихожую.