Павел метался по квартире, не находя себе занятия. Он то брался за рукопись, то откладывал, то включал компьютер и тупо смотрел на экран, испещренный буквами. Стрелки часов ползли издевательски медленно.

А может быть, у Тани вечерники? Павел взял телефон и набрал сообщение:

«Таня, не задерживайся. Ты мне очень нужна».

Скоро Татьяна перезвонила:

— Паша, что стряслось?

— Не по телефону. Во сколько ты сегодня заканчиваешь?

— Вообще-то я только что освободилась, но я обещала заехать к отцу.

— Позвони ему и скажи, что заедешь в другой раз. Умоляю, приезжай домой.

— Да что происходит?

— Многое. Только отцу не говори, что это я тебя сорвал. Придумай какой-нибудь удобоваримый предлог, — попросил Павел.

— Ты меня пугаешь.

— Танюша, милая, не дергайся. Просто мне очень нужно с тобой поговорить. Следи за дорогой. Пожалуйста, не гони и будь внимательна.

Завершив разговор, Павел озлился на себя: «Идиот! Не хватало, чтобы Таня попала в аварию!»

Танечка слишком болезненно воспринимала все его неудачи и недомогания, в отличие от тестя, который не преминет поиздеваться, если узнает про возникшую рукопись. Павел так и слышал язвительное: «Надо же, а я думал, что ты писал это сам».

Противоборство с тестем, начавшееся в день знакомства, метастазами проросло в их жизнь. Иногда в отношениях наблюдалась ремиссия и тесть проявлял благосклонность, как после дня рождения, когда нарочито демонстрировал, какой он понимающий и заботливый. Хрен-то! В душе наверняка радовался, что зять выставил себя идиотом. В кои-то веки не надо было акцентировать, что Павел недостоин его дочери. Все и без того ясно, зять прошел все этапы падения: иждивенец, сидящий на шее у жены, фигляр от науки, пьяная свинья и в завершении цикла — литературный вор.

Больше всего Павла бесило двуличие тестя. На людях он был милейшим человеком и первейшим его другом. Когда сторонники классической науки ополчились на Павла за популизм, Переверзин во всеуслышание заявил, что популяризация науки — это подвижничество, а не преступление. Однако это не мешало ему с глазу на глаз называть Павла не иначе как шутом и клоуном, опускающим науку до уровня балагана.

Что до писательства, академик никогда не воспринимал его серьезно. Павел до сих пор не простил ему реакции на первую книгу. Не мог простить. Воспоминание, как застарелая заноза, врослось в кожу, вроде не мешало, но время от времени напоминало о себе.

Интересно, как Переверзин отнесется к тому, что зятя обвиняют в плагиате? Вряд ли обрадуется. Кому нужна черная овца в семье? Что тогда? Отстранится? Открестится? Предаст анафеме? В любом случае будет уверен, что Павел виноват. Осуждение тестя отчего-то воспринималось особо болезненно.