— В общем, понял я твой вопрос, Кирилл, — он протирает рот салфеткой и встаёт. — Сделаю, что могу. Потом сочтёмся.
Не люблю я этих «потом сочтёмся» — пусть лучше прямо скажет, чего и сколько ему нужно. Правда, сейчас додавливать его нет сил. Он уходит, а я остаюсь наедине с куском мяса, который никак не могу в себя запихнуть. Ну и ещё с помощницей.
— Кажется, встреча прошла хорошо, — осторожно произносит она. — Документы, которые Валентин Яковлевич просил, я записала.
Почему она просто не может помолчать? Я что, просил подводить итоги, как всё прошло? Я и сам не дебил.
Я делаю знак официанту и заказываю новый кусок мяса, потому что мне нужно поесть. И осьминогов зачем-то. Это пятнадцатый.
Мясо начинаю ковырять, а осьминогов прошу поставить перед затихшей помощницей. Она пытается возражать, но ловит мой взгляд и послушно берёт вилку. Пусть ест. Зря, что ли, беспозвоночные сдохли?
— А ты, я смотрю, не скучаешь, Кирилл? — громко и гневно разносится над моим ухом. — Или по вечерам у тебя тоже деловые ужины?
Грёбаный закапа. У меня глюки. Семнадцатый.
Шея плохо слушается, и мне требуется больше секунды, чтобы посмотреть на ту, кто так идеально копирует её голос.
— Я дура, а ты, Серов, fucking bastard! Я думала, ты хотя бы немного по мне поскучаешь… Думала, молчишь, потому что ты баран упрямый… а ты…
Шум в ушах, преследующий меня весь день, становится громче и походит на барабанный стук. Я не сразу понимаю, что это сердце. Потому что это и впрямь она — Саша. Гневно испепеляет глазами меня и помощницу. На шее у неё самолётная подушка, в руках чемодан размером с туалетную кабинку. Злая, расстроенная и очень красивая. Без лифчика.
— Я в экономе летела… ты знаешь, каково это: сидеть в экономе с моими длинными ногами? У меня на коленях мозоли… и меня кормили сосиской! А ты тут с ней и моими осьминогами…
Лицо Саши кривится, по щекам начинают катиться слёзы. Надо встать и её успокоить, но конечности не вовремя мне отказали. Грёбаное похмелье убивает меня тахикардией, в груди так тесно, что кажется, сейчас сдохну. И никакой это не глюк. Так гневаться из-за сосисок и осьминогов может только она.
— Девушка, я вынужден попросить вас уйти, — рядом с нашим столом появляется мужик в бабочке и выжидающе смотрит на Сашу. — Вы мешаете посетителям отдыхать.
Хорошо, что он подошёл. Потому что сейчас он меня бесит, и это хороший повод, чтобы отодвинуть стул и встать.
— Сам на хуй отсюда иди, — признаю, вошёл во вкус. — Сейчас только ты мне мешаешь.
Я не вижу его реакцию, потому что на него не смотрю — глаза прилипли к Саше. Её лицо покраснело, рот приоткрыт, она беззвучно плачет. Слева под рубашкой нестерпимо тянет — это она склеивает и разбивает мне сердце во второй раз. Глупая леопардиха. Памяти как у комара. Сказал же: весь твой, с потрохами.