Он уже был отстранён от командования. Сейчас совет заканчивает начатое.

Сначала аннулируют его генеральский чин. Потом право наследовать дом Арвелей. Следом закрывают доступ ко всем гарнизонным печатям, военным узлам и складам. Последней формулировкой Севра лишает его права отдавать обязательные приказы любому служащему Северной академии и гарнизона.

Кайден снимает перстень сам. Металл ещё хранит слабый холод, но герб на нём стал гладким. Он кладёт кольцо в углубление круга, где много лет принимал присяги у других.

— Готово, — говорит он негромко.

Вель по привычке спрашивает, какие будут распоряжения. Слова уже произнесены, когда преподаватель понимает их нелепость. В зале возникает короткая, неудобная тишина.

Кайден тоже слышит разницу. Раньше он бы распределил посты, людей, риски, время. Сейчас смотрит на Веля и отвечает, что распоряжений больше нет. Если преподаватель останется, это будет его решение.

Вель остаётся.

Тесса тоже. Прачки даже не реагируют — мама уже разворачивает на скамье схему старой вышивки и заставляет Рейт отмечать подходы к внутреннему архиву. Дориан устраивает Ливию удобнее и снимает собственный форменный плащ, чтобы серебряная нить не касалась её лица. Люди продолжают работать, и впервые никто из них не делает этого потому, что Кайден Арвель велел.

Он подходит ко мне, когда вокруг уже спорят о печатях, добровольцах и проходах к Знамени. Мне хочется спросить, что теперь делать с гарнизоном, как открыть старые гнёзда, где искать пятьсот человек. Все вопросы по привычке направлены к нему.

Кайден останавливает меня первым.

— Мира, что вы намерены делать?

Я почти отвечаю: «А вы?» Вовремя проглатываю. Его вопрос не проверка и не предложение угадать правильное решение. Он действительно ждёт моего.

Я смотрю на мамину схему. На Тессу с копией отцовской подписи. На Дориана, который сегодня впервые использовал родовую печать против собственного рода. На Рена, всё ещё связанного, потому что свободу ему одним решением не вернуть. В старом архиве остаётся Знамя Основателей и проект щита. В городе — десятки тысяч людей, которым совет пока не рассказал, чем собирается платить за их жизнь.

— Забираем знамя и весь проект, — говорю я. — Потом доказываем людям, что у них есть выбор, и просим пятьсот добровольцев. До этого сеть на кадетах не трогаем, иначе нагрузка снова уйдёт в слабых. Рена держим вне Сердца столько, сколько сможем.

Кайден слушает, не поправляя ни одного пункта. Только на словах о пятистах людях уточняет, понимаю ли я, что совет перекроет нам площадь, печатные пластины и гарнизонные колокола. Я понимаю. Значит, придётся использовать те каналы, которые совет привык не замечать: прачечные, кухни, мастерские, лечебницы и семьи кадетов.