Я все не могу оторвать глаз от рояля. Подхожу к латунному столбику, отцепляю бархатный канатик. И подскакиваю от звука ожившего пылесоса. Он зависает над резиновым покрытием пола – машинка, у которой в механических мозгах одно-единственное дело. Глядя на него, я вспоминаю ответ Акиры всем отрицателям и пророкам, что предсказывали беду от ее Аскалона. Кое-кого напугал предмет, способный так точно рассчитывать собственную траекторию. Ему даже Акира не требовалась, чтобы спустить курок. Аскалон все должен был сделать сам. Людей это пугало. А Акира сказала, что нет никаких причин опасаться искусственного интеллекта. Мы с ним знакомы не первый век – с машинами, что делают какую-нибудь работу за человека и порой намного-намного лучше него. Но ни один ИИ и близко не сравнится с человеческим разумом. Не бойтесь Аскалона, говорила она. Скажите спасибо, что эта машина сумеет точнейшим образом исполнить за нас свою единственную задачу.

Я подсаживаюсь к роялю, а пылесос замирает. Каково было Акире играть перед множеством людей, позоря свою маму? Мне всегда трудно было представить Акиру ребенком. В голове всплывал один образ – и не тот, что я видел на пропавшей с ее стола фотографии. Мне представлялась девочка в лабораторном халате, подобно Афине, родившаяся из головы своего отца. Посмеявшись над собой и вздохнув, я трогаю клавиши. Засмотревшись на клавиатуру, пытаюсь вспомнить, какую песню играл Акире в том баре пятьдесят лет назад.

И тут я их вижу. Струйки дымком пробиваются между клавишами – тончайшие, почти невидимые. Я нажимаю одну клавишу, взметаю дымки будто пылинки. Я наигрываю ту песню, что играл при нашей первой встрече. Старый джаз, полный грустных импровизаций. Я закрываю глаза. Чувствую слезы и знаю, что они бесцветные, совсем прозрачные.

А потом я замечаю, что рояль играет сам собой.

Я встаю, отступаю на шаг. Он продолжает мою песню, но понемногу она переходит в другую. Этой я раньше не слышал. Музыка окрашивается красным. Ко мне устремляется поток слов и чисел. Какой он быстрый. Клавиши колеблются со скоростью, не доступной человеку. Я изо всех сил вслушиваюсь, пытаясь запомнить этот шквал красных букв и цифр. Невозможно. Вот когда я жалею, что не принял таблеток для памяти. Мой ИЭ этих букв не запишет, потому что никто, даже мой механический заменитель мозга, их не видит. Инструкция! Я заставляю себя успокоиться и вспомнить, что это музыка. Буквы и цифры моему ИЭ недоступны, но музыку он запишет. Я успокаиваюсь. Повторяется припев. Часть нот проникает в меня. Музыка безумно сложная. Акире такую сложную не сочинить. Кто-то ей написал – только зачем? Или это ее дзисей – предсмертное стихотворение? Такое же сложное, недоступное чужому пониманию, как и ее работа.