Я ненавижу ремень.
Защелка на сундуке щелкает.
Я невольно втягиваю воздух. В этот раз даже не слышал стука маминых каблуков.
Губы сами собой растягиваются в улыбке, когда свежий воздух щекочет кожу, и я снова могу дышать...
Улыбка меркнет.
Сундук открывает не мама. Это мужчина.
Кто-то из новых маминых друзей?Мне не нравится его улыбка. Она жуткая, а глаза эчерные-черные. У мамы тоже глаза становятся черными, когда она меня бьет.
Я даже не замечаю, как начинаю мотать головой.
Это плохой дядя. Очень, очень, очень плохой дядя.
Он протягивает руки и хватает меня.
— Иди сюда, мальчик,— напевно тянет он.
Забыв про страх перед ремнем, я начинаю кричать.
— Нет!—он рывком вытаскивает меня из сундука. Я брыкаюсь, извиваюсь и дико озираюсь по сторонам.— Мама! Мамочка! Нет, пожалуйста, нет!
Это плохой дядя. Я не хочу, чтобы он был рядом.
В комнату вбегает мама. Каштановые волосы растрепаны, а в глазах стоит безумный блеск, который появляется, когда она исчезает на несколько дней и я остаюсь один смотреть телевизор.
Она начинает ворковать.
— Все хорошо, малыш, это мамин друг. Ты должен быть хорошим мальчиком для маминого друга и делать все, что он скажет. Будет весело, обещаю.
Сердце колотится настолько бешено, что перед глазами пляшут черные точки. Мужчина уносит меня в гостиную и бросает на диван; зрение начинает мутнеть.
— Нет, нет, нет!
— Будь хорошим мальчиком для своей мамочки, — выплевывает он.

— Киран?
Голос Лайлы заставляет резко поднять голову. Воспоминание рассыпается в прах.
Я стою в коридоре. Как долго я здесь нахожусь?
— Ты в порядке? — робко спрашивает она, медленно приближаясь. Двигается осторожно, словно я загнанный в угол зверь.
Я торопливо киваю, но тут же мотаю головой.
Тело ощущается каким-то чужим, неправильным. Я чувствую, будто парю в невесомости, потеряв связь с реальностью. Признание Эмми вытащило на свет собственные кошмары. Руки мелко дрожат, мысли путаются в густом тумане, и я настолько не в себе, что готов поклясться – нахожусь даже вне собственного тела.
— Киран, мне уйти?
Я слышу вопрос Лайлы. Находись сейчас в трезвом уме, я бы заметил мелкие сигналы, выдающие ее нервозность и растерянность. Но сейчас почему-то просто не могу на них отреагировать.
Прошло много лет с тех пор, как я в последний раз вспоминал одного конкретного маминого «друга». Того самого, с которым она расплачивалась за дозу – и иногда платой становился я. Воспоминания... были заперты слишком глубоко и слишком долго.
— Я-я не уверен, — я провожу ладонью по лицу и тяжело вздыхаю. — Наверное.
Лайла распахивает глаза и часто-часто моргает.