Приоткрыв дверь в комнату Эмми, я замираю: дочка крутится перед зеркалом, поворачиваясь то так, то эдак и оценивая самостоятельно выбранный наряд. Одежда пусть и совершенно не сочетается, но полностью отражает ее натуру: розовое балетное боди, радужная юбка-пачка, а поверх – джинсовка.
Увиденное Эмми явно нравится, потому что она улыбается отражению. Стоит расплыться в улыбке, как на щечках проступают ямочки – точь-в-точь как у меня.
Я уже готов сделать шаг вперед и осыпать дочь похвалами – я ведь всегда ее хвалю, – но сдерживаюсь, когда она наклоняется ближе, складывает ладошку у рта и шепчет собственному отражению:
— Не бойся, папа не станет кричать, что ты уродливая. Он не такой, как мама.
Радость, мгновение назад бурлившая в венах, обрывается так резко, что кровь, кажется, больше не доходит до сердца. Оно совершенно точно перестало биться.
Прежде чем успеваю согнать с лица застывший ужас, медово-карие глаза Эмми вскидываются и выхватывают мой силуэт в дверном проеме. Она резко оборачивается, в панике прижимая крошечную ладошку к груди.
— Все в порядке, малышка, — поспешно заверяю я. — Я тоже разговариваю сам с собой. Обычное дело.
Слова не помогают. У Эмми начинает дрожать губка, а на глаза мгновенно наворачиваются слезы.
Бросившись к ней, я опускаюсь на колени и ласково беру дочь за руки.
— Ох, милая, честное слово, все хорошо. Почему ты расстроилась? Я напугал тебя? Прости, стоит начать стучаться, да?
Слезы безмолвно катятся по ее щекам, скатываясь к губам, но те даже не шевелятся, чтобы произнести хоть слово.
— Малышка, прости, я правда не хотел напугать. Честное слово, в том, чтобы разговаривать с собой, нет ничего плохого. Я и сам постоянно так делаю. На самом деле нам стоит болтать вместе.
Она окидывает меня оценивающим, недоверчивым взглядом.
Подхватив дочку на руки, я присаживаюсь перед зеркалом и устраиваю ее на коленях лицом к себе: теперь мы смотрим друг на друга, и ее маленький носик совсем покраснел от слез. Возможно, я смутил Эмми, или ей просто не хотелось, чтобы я прознал про слова матери, назвавшей дочь уродиной. Чего бы это ни стоило, я сделаю все возможное, лишь бы на ее личико вернулась улыбка. Ни за что и никогда в жизни не стану причиной слез дочери.
Пусть приходит ко мне в слезах из-за обид, нанесенных другими, но за всю свою жизнь ни разу не отправится к чужим людям плакаться на то, что с ней сделал я.
Я порывисто целую ее в макушку и крепко обнимаю, стараясь успокоить.
— Каждое утро я встаю перед зеркалом, смотрю на себя и говорю: «Я сильный, я добрый, я умный, я красивый», — ее губы едва заметно вздрагивают, — и «я всемогущий». Слегка прижав дочь к себе, я искренне улыбаюсь, видя, что слезы начинают высыхать, и продолжаю: — И теперь мы можем повторять эти слова вместе, каждое утро, если захочешь.