Я наслаждаюсь каждой секундой.
Одно лишь осознание, что Эмми доверяет мне в полной мере и чувствует себя достаточно уютно, чтобы изливать душу, заставляет сердце таять. А значит, отец из меня получился хороший.
— Пап?
Я бросаю мимолетный взгляд в зеркало заднего вида: в ручке у Эмми крепко зажата новая кукла Барби.
— Да, малышка?
— Мне нравится жить с тобой, — она смотрит в окно с таким видом, будто вовсе не превращает меня в сентиментальную размазню. — Я больше не боюсь.
Я шмыгаю, пытаясь сдержать подступающие слезы.
— Я рад, милая. Хочется, чтобы ты больше никогда ничего не боялась, а уж тем более в собственном доме.
Эмми согласно кивает, провожая взглядом проносящиеся мимо по шоссе пейзажи.
Я быстро смахиваю покатившуюся слезу.
— Рад, что ты живешь со мной. Ты принесла мне много счастья, Эмми.
— Правда? — теперь она переводит взгляд на меня, и наши глаза встречаются в зеркале заднего вида.
Я молча киваю, не доверяя собственному голосу из страха захлебнуться нахлынувшими чувствами, и лишь слабо улыбаюсь сквозь слезы.
— И Лайла, — добавляет дочка. — Я люблю Лайлу.
— Я тоже, малышка, я тоже.
— А почему Лайла не может быть моей мамой?
Твою же мать.
Глубоко вдохнув, я замираю, пытаясь лихорадочно сообразить: и что, черт возьми, на такое ответить?
— Тебе и правда хочется, чтобы она стала мамой, да?
Она усердно кивает.
— Она самая-пресамая лучшая!
— Лайла и правда замечательная. И очень милая.
— И хорошая, она со мной играет, — голосок становится совсем тихим. — Не кричит и не запирает в чулане, — от ее тихого шмыганья нестерпимо хочется остановить машину у обочины. — Моя мама ведь не была доброй, правда?
— Да, милая, доброй ее не назовешь.
Кто-то, возможно, осудит меня за то, что не попытался как-то оправдать ее мать или приукрасить действительность; однако меньше всего на свете хочется внушить дочери мысль, будто любящие люди способны причинять боль. Тот, кто тебя любит – любит по-настоящему, – никогда не сделает больно, и ни при каких обстоятельствах я не стану учить ребенка покорно сносить скверное отношение.
Дочь обретет твердую уверенность: любовь соткана из нежности, доброты и поддержки. Истинно любящий человек никогда в гневе не поднимет на тебя руку. От него исходят ласковые, а не ранящие слова, он окрыляет, а не втаптывает в грязь, и, что важнее всего, любовь – вовсе не боль.
Разумеется, без споров не обойтись, как не обойтись без разности мнений и убеждений, но Эмми усвоит: любые разногласия можно выражать уважительно.
— А почему она была злой? — вдруг спрашивает Эмми.
Тяжело вздохнув, я лишь беспомощно пожимаю плечами.