— На свете бывают очень злые люди, Эмми. Мне бы искренне хотелось сказать тебе, что это не так, но они существуют, и я сам не знаю почему.
Насупившись, она с абсолютной убежденностью заявляет:
— Я никогда не буду злюкой.
— Конечно нет, ты на такое просто не способна. У тебя чистое сердце.
— Чи-истое? — переспрашивает она, будто пробуя незнакомое слово на вкус.
— Чистое, — подтверждаю я. — Твое сердце очень доброе, Эмми. Ты замечательный человечек и никогда не станешь намеренно вредничать или делать кому-то больно.
— Я не хочу заставлять людей плакать так, как мама заставляла меня.
— Знаю, милая. Потому-то у тебя и доброе сердце.
— Может, если я буду вести себя очень-очень хорошо, Лайла согласится стать моей новой мамой?
Глаза округляются, а пальцы судорожно сжимают руль. Как, черт возьми, объяснить почти четырехлетней малышке, что вообще-то все зависит от меня? Что должен стать достаточно хорошим спутником, чтобы Лайле захотелось и дальше связывать со мной жизнь?
Ведь, поверьте на слово, я и сам уже не раз об этом думал. Размышлял о женитьбе, о том, чтобы узаконить отношения, о том, чтобы Лайла удочерила Эмми, если сама того захочет. Я перебрал в голове абсолютно все, поскольку отчаянно желаю видеть Лайлу частью семьи. Хочу стать ее мужем.
Хочу стать для Лайлывсем .
— Эмми, ты и так замечательная, милая, — включив поворотник, я съезжаю на обочину, понимая, что для этого разговора необходимо видеть ее лицо. Отстегнув ремень безопасности, я разворачиваюсь в кресле. — Тебе совершенно не нужно ничего в себе менять. Лайла любит тебя такой, какая ты есть, и независимо от того, станешь называть ее мамой или нет, она – твоя семья, потому что любит тебя.
— Она семья?
Кивнув, я принимаюсь объяснять:
— Дядя Грейсон – наша семья. Бабушка Элли и дедушка Карлтон – тоже семья.
— И тетя Белла! — восторженно взвизгивает она.
— Вот именно! Даже дядя Ирвинг – наша семья. Семья определяется вовсе не кровными узами, и совсем не обязательно использовать официальные обращения вроде «мама», чтобы знать: нас любят как родных.
Она понимающе кивает, хотя я прекрасно сознаю: в нежном возрасте столь сложные понятия могут оказаться не по зубам, однако сейчас Эмми необходимо усвоить лишь одно – все близкие ее бесконечно любят.
Склонив голову набок, она хмурится.
— А можно называть Лай тетей?
Губы невольно трогает улыбка при упоминании прозвища, которое она явно переняла от Беллы.
Пожав плечами, я отзываюсь:
— Если тебе хочется. Ее любовь от этого меньше не станет.
— Хорошо.
— Договорились?
Эмми расплывается в улыбке.