Поморщившись от того, насколько хорошо мама знает меня и болезнь, я прокашливаюсь – дважды.
— Все... все плохо. Проснулась и не смогла пошевелиться.
Мама судорожно вздыхает.
— Лайла...
— Знаю.
— Ох, милая... — голос затихает, и я сильно сомневаюсь, что плачу в одиночестве. — Хочешь, я приеду? Или тебе спокойно с Кираном?
Киран пытается скрыть напряжение, но готова поклясться: он просто перестает дышать.
— Спокойно с Кираном. Если станет хуже, я попрошу набрать тебя, ладно?
— Хорошо, милая, но только не вздумай медлить. Если понадобится, я вмиг примчусь, — она повышает голос, будто пытаясь докричаться сквозь невидимые помехи, хотя Киран прекрасно ее слышит. — Киран, не позволяй отмахиваться от нее! Доктор Монтари замечательная, но на всякий случай обязательно заступись за мою девочку и добейся, чтобы ей оказали всю необходимую помощь.
— Буду ее лучшим защитником, Мама Медведица, клянусь вам.
— Спасибо. Будешь держать меня в курсе? — спрашивает она, будто секунду назад я не пообещала ровно то же самое.
Прекрасно меня знает.
— Само собой, обо всем буду сообщать.
— Спасибо, милый. Лайла, я люблю тебя и обещаю: мы со всем разберемся.
— И я тебя, мам.
Мы обе умолкаем, не решаясь прервать звонок, но вынуждают обстоятельства: Киран включает поворотник и сворачивает на парковку.
— Мы на месте, мам.
— Ты справишься, Лайла. Ты сильная. В прошлый раз все получилось, получится и теперь.
— Хорошо, — отзываюсь я, но даже в собственных ушах голос звучит беспомощно.
— Люблю тебя, родная.
— И я тебя, — едва не задохнувшись от подступивших слез, выдавливаю я.
Я прекрасно знаю, почему так плохо. Знаю, почему дрожат пальцы, нажимающие на кнопку отбоя. Знаю, почему не могу взглянуть на Кирана, пока тот пристраивает машину на парковке и отстегивает ремень безопасности. Меня сковывает первобытный ужас, ведьчувствую каждой клеточкой тела: что-то не так.
Погруженная в оцепенение, я не замечаю, как он выходит из машины, пока вдруг не открывается пассажирская дверца: Киран наклоняется и расстегивает замок ремня безопасности. Он так нежно целует меня в лоб, что на глаза тут же наворачиваются слезы.
— Солнышко? — заглядывает он мне в лицо.
— Мне страшно, — признаюсь я, чувствуя, как дрожит нижняя губа.
— Знаю, маленькая, — отзывается он столь же глухим, сорванным голосом.
В этот миг я отчетливо осознаю: происходящееломает его. Ломает один мой вид.
То самое, от чего отчаянно пыталась его оградить, уже происходит, но я увязла. Я слишком сильно его люблю, чтобы оттолкнуть и спасти от неминуемых страданий, ожидающих впереди: бесконечных расспросов, игл, анализов, полнейшего хаоса и безответных вопросов, которым не будет конца.