Но сейчас он был прекрасен.

Иногда человеку не нужно великое сокровище.

Иногда достаточно сидеть в безопасном месте, пить сок и смотреть, как люди, которые только что пытались украсть тысячу мест в Мир Меча, получают по лицу от всего праведного мира.

Точнее, от той его части, которая не вошла в их план.

Самое забавное: из-за начавшегося давления почти никто теперь не пользовался жетонами.

У кого-то жетон был прямо перед носом, но рядом дрались ученики пяти сект, и человек предпочитал сначала ударить их. Кто-то уже мог активировать перенос, но вместо этого кричал что-то о справедливости и бросался на ученика Души Зверя. Кто-то, совершенно очевидно, просто наслаждался шансом избить представителя великой секты без немедленного вмешательства старейшин.

Праведный гнев.

Очень удобное чувство. Позволяет делать то, что тебе и так хотелось, но с более красивым выражением лица.

На третьем часу я увидел, как трое учеников малой секты почти одновременно атаковали ученика Небесного Колокола, хотя жетон висел прямо за их спинами. Один из них даже мог бы успеть активировать перенос. Но не стал этого делать. Сначала они добили колокольщика. Потом начали спорить, кто получит жетон. Потом их всех разогнал ученик Пламени Феникса.

Очень поучительная история.

На шестом часу старейшины начали переглядываться чаще.

Сначала спокойно. Потом уже не так спокойно.

Пять сект явно были недовольны. Остальные, судя по лицам, делали вид, что всё в порядке. Мол, правила же разрешают борьбу. Старейшины не вмешиваются. Ученики сами выбирают путь. Что? Ваших учеников избивают толпой? Как прискорбно. Надо было лучше воспитывать молодое поколение.

Я почти слышал эти вежливые мысли.

Юй Жун время от времени посматривала на меня.

Я каждый раз делал вид, что очень занят соком, и вообще не при делах.

Иногда лучший способ общаться со старейшиной — не общаться.

Через сутки лес выглядел так, будто по нему прошёл маленький конец света.

Дым поднимался из десятков мест. Некоторые деревья горели, некоторые были сломаны, некоторые покрылись льдом, каменной коркой, ядовитой слизью или чем-то фиолетовым, что даже с расстояния выглядело неуважительно к природе. Крики стали реже, но злее. Первоначальная ярость сменилась усталой, расчётливой жестокостью.

И именно тогда над лесом раздался голос старейшины.

Это был тот же старик в золотой робе. Но кое-что отличалось. В этот раз голос был раздражённым. Очень раздражённым. Причём так, как раздражаются люди, чьи планы рушатся, но кому по статусу нельзя кричать «кто это сделал, я его убью».