Я слушаю и смотрю в одну точку на стене напротив. Не удивляюсь. Удивление — это реакция на неожиданное. А это было ожидаемо. Просто я надеялась, что у меня будет чуть больше времени. Но он бьет сразу, по всем целям.

Надежда — дорогое удовольствие. Я начинаю это понимать. Собираюсь и еду на помощь. Хотя я сомневаюсь, что смогу что-то изменить.

Приезжаю туда через двадцать минут. Картина та же, только хуже. Потому что здесь ещё пахнет свежей штукатуркой и деревом, здесь ещё стоят стремянки в углу и лежат рулоны обоев, которые мы не успели поклеить. Здесь всё было живым, растущим, почти готовым. Три недели до открытия. Семьдесят два дня работы, сотни звонков, гончарные тарелки из-под Суздаля, барная стойка из тёмного дуба, которую я ждала три месяца.

Они ходят по помещению с тем же отточенным равнодушием в движениях и в глазах. Фотографируют, фиксируют, записывают. Один стоит у несущей стены и изучает документацию на перепланировку с таким видом, будто уже знает, что найдёт ошибку, которая мне обойдется очень дорого.

И находит какое-то несоответствие в техническом паспорте, две строчки, которые не совпадают с фактическим состоянием помещения. До ремонта совпадали. После нет.

Этого достаточно.

Акт о приостановлении деятельности помещения до выяснения обстоятельств они оставляют на барной стойке из тёмного дуба.

Я смотрю на этот лист. На гербовую печать. На подпись внизу.

Потом смотрю на тарелки на полке. Те самые, гончарные, чуть разные, каждая своя, индивидуальная, особенная. Я выбирала их так долго. Ездила сама. Хотела, чтобы каждая была чуть другой, чтобы человек чувствовал — это не конвейер, о нём думали лично.

Ухожу не оглядываясь. Если оглянусь, то не смогу выйти, не проронив и слезы.

Вечером сижу в закрытом ресторане, в общем зале. Оба заведения фактически парализованы. Счета заморожены — это я уже знаю, с этим живу уже который день. По закону на время бракоразводного процесса совместные активы недоступны ни одной из сторон.

Звучит справедливо.

По факту все выглядит иначе.

Когда у одной стороны есть личные счета, личные структуры, личные ресурсы, а у другой только то, что числится совместным.

У Дениса есть возможности. У меня только восемь страниц штрафов и ещё столько же из нового ресторана.

Я начинаю звонить поставщикам.

Это, пожалуй, самое унизительное за весь день. Не проверки, не акты, не печати на дверях. Именно эти звонки, когда нужно спокойным, ровным голосом, объяснять людям, с которыми я работала годами, что заказы придётся отменить. Что оплаты не будет. Что я не знаю, когда смогу оплатить.