- А ты не злись. Ты слушай, - Зоя Ильинична смотрела на меня в упор, ее колючий взгляд не мигал, впиваясь в мое лицо. - Жалость к себе - это гниль, Анфиса. Самая настоящая, вонючая гниль. Я видела сотни таких брошенок на своем веку. Как только мужик за порог - они превращаются в живые трупы. Ходят по нашим улицам, бряцают своими прошлыми обидами, как каторжники цепями. Ищут, кто бы их выслушал да по головке погладил. Если ты сейчас начнешь упиваться тем, как с тобой несправедливо поступили, если закроешься в своей стерильной квартирке и будешь каждый вечер рыдать над его брошенным свитером... ты сдохнешь раньше меня. Просто дышать не перестанешь, а внутри сгниешь.

Поршень шприца с тихим пластиковым стуком уперся в основание. Я прижала к месту прокола стерильный спиртовой тампон и быстрым, выверенным движением вытянула иглу.

- Согните руку в локте и подержите пять минут, - скомандовала я, отворачиваясь к табурету, чтобы сбросить использованный шприц и систему в специальный желтый контейнер для отходов.

Мои движения были резче и угловатее обычного. Замки медицинского чемоданчика щелкнули с оглушительным, злым звуком. Старуха была права, и именно эта безжалостная, хирургически точная правота бесила меня больше всего на свете. Она препарировала мое состояние без капли анестезии. Я действительно весь вчерашний день и сегодняшнее утро балансировала на самом краю этой злосчастной жалости. Я чувствовала себя выброшенной на обочину, списанной в утиль, потерявшей срок годности вещью.

Я выпрямилась, одернула голубую блузу и взяла чемоданчик за удобную пластиковую ручку. Пробирку с кровью я надежно спрятала в транспортировочный штатив.

- Лекарство подействует минут через двадцать. Дышать станет заметно легче. Завтра к вам снова придет участковый терапевт. До свидания, Зоя Ильинична.

Я уже развернулась, чтобы пойти к выходу, когда за спиной раздался шорох накрахмаленных простыней. Старуха с неимоверным усилием оторвала сутулую спину от подушек. Она подняла свою деформированную полиартритом правую руку и вытянула кривой указательный палец.

Вектор ее жесткого жеста указывал ровно в противоположный угол комнаты. На тот самый массивный, потемневший от времени дубовый шкаф.

- Ты придешь сюда снова, Анфиса, - ее голос упал до сиплого шепота, но в тишине комнаты каждое слово прозвучало весомо, как глухой удар топора по дереву. - Только чемоданчик свой медицинский дома оставишь. Он тебе больше не понадобится. Придешь за тем, что лежит там.

Она тяжело откинулась обратно на жесткие подушки и отвернулась к стене. Ее грудная клетка ходила ходуном, пытаясь захватить побольше воздуха. Этот короткий разговор забрал у нее слишком много кислорода.