- Готово, - негромко произнесла я, откидываясь на спинку пассажирского кресла.

Слава повернулся. Он не стал комментировать мой вид в его безразмерной рубашке. Вместо этого он достал из бокового кармана дверцы свой потертый, вмятый с одного бока металлический термос. Инспектор открутил крышку, служащую походной кружкой. Внутри плескались жалкие остатки. Буквально пара глотков.

Он молча протянул крышку мне.

Я взяла ее обеими забинтованными руками. Наши пальцы на долю секунды неловко соприкоснулись, передавая тепло. Я сделала небольшой глоток. Чай давно остыл и перезаварился, превратившись в горький, вяжущий язык настой шиповника и чабреца, но сейчас этот напиток казался вкуснее любого элитного сорта. Я вернула кружку Славе, и он допил остальное одним глотком, не брезгуя. Мы делили этот ресурс поровну, как делят патроны или сухой паек напарники.

Температура за бортом продолжала падать. Разница между раскаленным воздухом в салоне и ледяной улицей стремительно затягивала окна машины плотной, непрозрачной белой пеленой. Стекла запотели наглухо, отсекая нас от враждебной тайги.

Внутри УАЗа образовался уникальный, глухой акустический купол. Звук осадков, барабанящих по тонкой металлической крыше, слился в ровный, гипнотический шум. Пространство сузилось до размеров этой грязной, провонявшей техникой и лесом железной коробки.

Я сидела, подтянув ноги и спрятав озябшие кисти в длинные рукава фланели. Мозг, наконец получивший передышку после суточного марафона, начал переваривать реальность.

Мой взгляд скользнул по приборной панели с ее тускло-зеленой подсветкой, по потертому рулю, по грязному резиновому коврику. И внезапно эта картина наложилась на воспоминания о моей недавней, оставленной в прошлом жизни.

Я вспомнила вылизанную до стерильного блеска квартиру, в которой мы с Валентином прожили четверть века. Вспомнила систему "умного дома" Инги, куда мой бывший муж сбежал за новой молодостью, где фильтры уничтожали любые запахи, а поверхности слепили холодным глянцем. В тех правильных пространствах люди прятались от жизни. Они боялись морщин, боялись запаха борща, боялись показаться несовременными или старыми. Они окружали себя фальшивой эстетикой, чтобы не чувствовать внутреннего увядания.

А здесь, на застрявшем посреди тайги старом внедорожнике, с изрезанными руками и в чужой мужской рубашке, я была настоящей. Мое тело болело, но эта боль означала, что я функционирую. Что я способна на поступок. Что я могу перехитрить дикого зверя, вынести из леса столетнее наследие мастера и не сломаться под грузом рюкзака на обледенелой скале.