Сейчас воздух в коридоре был чужим. Он был тяжелым, сладковато-удушливым. Пахло амброй, горьким миндалем и чем-то неуловимо химическим - так пахнет дорогой нишевый парфюм, который создают не для уюта, а для привлечения внимания. Сквозь эту парфюмерную завесу пробивался резкий, агрессивный запах новой кожи фабричной выделки. Свет в прихожей не горел. Из приоткрытой двери нашей спальни на паркет падала неестественно резкая, желтая полоса света. В квартире стояла тишина, но это была не та мягкая вечерняя тишина, к которой я привыкла. Воздух казался наэлектризованным, враждебным.

Я не стала снимать уличные ботинки. Прямо в куртке, крепко сжимая в руке шуршащий пакет с эклерами, я прошла по коридору. Мои шаги звучали слишком громко в этой густой атмосфере.

Я толкнула дверь спальни.

Валентин был там. Он стоял спиной ко мне, склонившись над кроватью. На нашем широком покрывале, которое я сама выбирала прошлой осенью, лежали два огромных, совершенно новых чемодана из первоклассной рыжей кожи. Их глянцевые бока ловили свет от люстры. Мой муж методично, с ледяным спокойствием педанта укладывал в них свои вещи. Никаких скомканных футболок или наспех брошенных в мусорные мешки пожитков. Валентин всегда был эстетом. Он аккуратно складывал кашемировые водолазки, проводил рукой по идеальным стрелкам на шерстяных брюках, проверял, ровно ли легли шелковые галстуки в специальные отделения.

Он был одет не в домашнее. На нем был отличный твидовый пиджак, который шили на заказ в городе, свежая сорочка без единой морщинки. Он был гладко выбрит, а седые волосы на висках аккуратно подстрижены. Он выглядел как человек, собирающийся в длительную, очень дорогую и тщательно спланированную командировку. Но я знала, что у него нет никаких поездок.

Осознание ударило по телу с физиологической беспощадностью. Не было ни слез, ни желания закричать. Произошло то, что бывает при острой травме - шоковая заморозка. В горле мгновенно образовался сухой, жесткий ком, перекрывший доступ кислороду. В ушах начал нарастать высокий, тонкий звон, словно у меня резко упало артериальное давление. Пальцы правой руки, привыкшие удерживать шприц в самых сложных ситуациях, внезапно стали ватными и потеряли силу.

Бумажный пакет выскользнул из моей ладони.

Он ударился о дубовый паркет с глухим, влажным звуком. Бумага порвалась по шву. Идеальные эклеры вывалились на пол, их заварное тесто смялось, а густой желтый крем выдавился наружу, испачкав отполированное дерево.

На этот звук Валентин обернулся.

В его глазах не было ни испуга, ни вины пойманного с поличным вора. В них было лишь глухое раздражение человека, которого оторвали от важного дела. Он посмотрел на раздавленные пирожные у моих ног, затем перевел взгляд на мое лицо. Я стояла в застегнутой куртке, с растрепавшимся за день седым пучком на затылке, пропахшая больницей, и молчала, потому что мои голосовые связки свело спазмом.