Жара растопила темную синеву неба, окрасив его свойственной Кару голубизной. Но деревья и жестяной навес – афдак – сохраняли на веранде прохладу.
Я сняла фартук, привела в порядок волосы и подкрасила губы. Услышав, что подъезжает машина, поправила платье и вышла за дверь. Бокмакери окликал сидевшую на терновом кусте подругу. Я увидела, как полицейский фургон подруливает к моей дорожке. Эти птицы издают очень красивые трели, проникающие прямо в сердце. Я прошла по дорожке, помахать полицейскому рукой. Просто чтобы знал – приехал, куда надо.
Я смотрела, как он выходит. Длинные брюки, хлопчатобумажная рубашка цвета хаки, чуть расстегнутая на шее и груди. Он прикоснулся к кончикам усов и наклонил голову, приветствуя меня.
– Только послушайте этих бокмакери, – сказала я.
– Да. Чудесно.
Мы вместе подошли к веранде. Он сел, пристроил длинные ноги под столом.
– Вкусно пахнет, – сказал он.
– Лимонад? – Я налила ему немного в высокий стакан. От него тоже приятно пахло. Сандаловым деревом и медом. – Вот письма, о которых я говорила. Пойду на кухню.
Он начал читать, а я пошла заниматься жареным ягненком и шоколадным тортом. Торту надо дать остыть, а уже потом присыпать глазурью.
Когда я принесла жареного ягненка с овощами, Канемайер держал письма в руке и смотрел через вельд на красную гору Ройберг. Бокмакери все еще пели свою брачную песню, но теперь она звучала где-то далеко, может быть на большом дереве гуари.
Он вскочил, чтобы помочь мне поставить поднос с ягненком на стол.
– Давайте разрежу, – предложил он.
Я протянула ему нож.
– Я проверю почерк, – сказал он, нарезая баранину, – но, думаю, вы правы – это писали мефру ван Скалквайк и мейуфру Преториус. – Он покачал головой. – Эти белые утки…
– Мои ответы вы тоже прочитали? – спросила я, накладывая ложкой картофель и тыкву ему на тарелку.
– Да. Прочитал.
– Теперь понимаете, почему я чувствую себя причастной к этому. Даже ответственной, – сказала я, раскладывая по тарелкам зеленую фасоль.
Он нахмурился.
– Не предложи я ей уйти, он бы ее не убил, – сказала я.
– Вам не в чем себя винить, миссис ван Хартен.
– Надо было рассказать ей о людях, организациях, которые могли бы ей помочь, как-то ее обезопасить, – сказала я, накладывая ему на тарелку несколько лучших ломтиков баранины. – И была бы она сегодня жива. Как я. Собиралась бы вкусно пообедать.
Она больше никогда не будет обедать… эта мысль меня сильно опечалила.
– Танни Мария, – сказал он, – мы даже не знаем, был ли это ее муж. Возможно, она покончила с собой. Или ее убила Анна. Мы пока этого не знаем. А вам себя винить не в чем.